Expandmenu Shrunk


ИВАН ЛЕОНТЬЕВ

л0л ИЗ БИОГРАФИИ

Иван Михайлович Леонтьев родился 26 июля 1905 года в деревне Нижняя Чёрная Речка Оренбургской области.
Окончил курсы Оренбургского железнодорожного техникума. В 30-х годах работал на железной дороге кассиром всех касс (товарной и билетной). С 1937 года жил с семьёй в Соль-Илецке, был переведён на должность коммерческого ревизора.
В 1940 году, получив назначение, перевёз жену и детей на Западную Украину в город Золочев. После нападения Германии на СССР в 1941 году проводил их с эшелоном до города Подволочийска, до старой границы. Около Тернополя эшелон был обстрелян немецкими самолётами. Сам же вернулся в Золочев уничтожать и эвакуировать грузы, документы.
Семья ехала 20 дней в товарном вагоне до города Воткинска и вернулась в Соль-Илецк на прежнюю квартиру.
По возвращении отца семейства в Соль-Илецк ему было предложено работать в органах МГБ (министерство государственной безопасности).
После переезда семьи на станцию Саракташ работал в транспортной милиции. Через четыре года руководство предложило перевестись в город Оренбург, но он отказался от нового назначения, так как семья имела статус — беженцы и, чтобы выжить, семья уже обзавелась хозяйством: купили корову, засадили огороды: под просо, картофель, подсолнечник, бахчи.
Следующий переезд — на станцию Казалинск (Оренбургская железная дорога, Кзылординская область) на 2 года. Затем был написан рапорт о переводе в более подходящее место проживания по состоянию здоровья.
В городе Кувандыке проживал с Евдокией Викторовной и детьми: Ниной, Геннадием, Зоей и Альбиной на улице Молодёжной, в доме №3 (ныне 6).
До выхода на пенсию имел звание капитана, должность — старший оперуполномоченный железнодорожной милиции.
Ушёл из жизни 10 мая 1968 года.

В 1913 году была издана книга воспоминаний И.М. Леонтьева — «Моё родословие».

 

 

обл.-родослМОЁ РОДОСЛОВИЕ

Я, Леонтьев-Садчиков Иван Михайлович родился в 1905 году 26 июля в деревне Нижняя Чёрная речка, Усерганской волости Орского уезда, Оренбургской губернии.
Отец мой, Михаил Гаврилович Садчитков, он же Леонтьев, родился в 1852 году 6 ноября в селе Сарай-Гир, Бугурусланского уезда Самарской губернии. Мать, Марфа Гавриловна Яковлева, родилась 8 июля 1865 года в селе Лазовка Бугурусланского уезда Самарской губернии.
Мать рассказывала, что детей было десять человек, в том числе, я остался жив из мужского пола, остальные умирали. Сёстры Мария и Ирина тоже были в живых и имели свои семьи. Кроме меня было два Ивана, Фёдор и, кажется, Андрей. Из сестёр: Мария, Ирина,  Татьяна, Екатерина, а пятое имя не знаю. Из всего семейства я остался только один.
У отца было три брата, отец был самый младший: Садчиков Никифор Гаврилович, Садчиков Федот Гаврилович, Садчиков Кузьма Гаврилович, Садчиков Михаил Гаврилович. Все они умерли, но потомство их осталось до сегодняшних дней.
Проживали ещё вместе – в селе Мёртвые Соли Соль-Илецкого района Оренбургской губернии. В то время Соль-Илецк называл­ся – городок (Илецкая Соляная Защита).
Из Мёртвых Солей мой отец и дядя Никифор уехали. Они жили вместе: устроились и обосновались в Нижней Чёрной Речке, а дядя Федот в Кайракле.

 

 ПОЧЕМУ МЫ СТАЛИ ЛЕОНТЬЕВЫ

Дядя Кузьма призывался в Илецкой Соляной Защите. Во время призыва его спросил воинский начальник: «Как фамилия?» Почему-то «Садчиков» дядя ответить не мог и тогда воинский начальник спросил: «А как зовут деда?»  Дядя Кузьма ответил: «Леонтий», и таким образом, записали в воинский билет фамилию не Садчиков, а Леонтьев.
Так же было и с моим отцом, он тоже призывался в Илецкой Соляной Защите, так же и его спросили имя деда и окрестили Леонтьевым. Таким образом, братья Никифор и Федот в армии не служили, остались Садчиковы, а мой отец и Кузьма служили,  остались Леонтьевы.
Ещё чуднее было у Кузьмы, два сына родных: Андрей писался –Садчиков, а Иван – Леонтьев. Я помню, у дяди Никифора были дети: Иван Никифорович (мой крёстный отец), Пётр Никифорович (Налин отец), Александра Никифоровна, Евдокия Никифоровна, Дарья Никифоровна, Евдокия Никифоровна (мать Фёдора Михайловича), все они умершие.
У дяди Федота сыновья: Фёдор Федотович, Иван Федотович (гармонист).
У дяди Кузьмы сыновья: Андрей Кузьмич, Иван Кузьмич и две дочери, видел их, но как звать забыл.
Деда моего звали: Гавриил Леонтьевич, бабушку – Ефимия. Родство матери очень маленькое: на свете их было только двое: брат – Михаил Гаврилович, я его хорошо помню, это был родной отец Анастасии Михайловны Федотовой.
Бабушку звали Наталья, она умерла в том году, когда я наро­дился (1905г.).
У дяди Михаила была жена Марфа Петровна, их дети: Анастасия Михайловна, Домна Михайловна, Мария Михайловна, Роман Михайлович. В живых только Анастасия Михайловна. Домна умерла в 1921 году, Мария в 1934 году.
Когда умер дядя Никифор, жена его, тётя Степанида приняла к себе в дом, на такую большую семью, отца, Степана Петровича, мы его звали – дядя Петай. Его почитали все, он был очень хорошим для всех.

 

СЛУЖБА ОТЦА

Когда сравнялось моему отцу восемнадцать лет, отец его, Гавриил Леонтьевич сказал старшим братьям: «На Мишку пора надеть штаны», он до восемнадцати лет ходил в холщовой длинной рубашке, подпоясанной шерстяным ремешком. Отец рассказывал, что в то время он мало в чём разбирался  и ждал, когда ему прикажут что-либо сделать, – он всё послушно выполнял. Из воли отца, братьев и жён братьев не выходил, а силёнки в нём, как видно было, – везут по деревне снопы или сено, он хватался за колесо, и лошадь останавливалась, не раз получал кнута от возчика!
Уходил в армию совершенно неграмотным, необузданным парнем двадцати двух лет. По своей комплектности и телосложению он попал в Лейб-гвардию Его Императорского Величества Преображенский полк (царские полки: Преображенский и Семёновский Петра l) и служил в Санкт-Петербурге.
Сперва он в полку был запевалой, а через недолгое время с ним стал заниматься офицер, научил его читать, писать и славянскому языку, читал он особенно хорошо и был страшно религиозным, без бога – никуда!
После того, как научился читать и изучил ноты, его приняли в песельную команду Преображенского полка при дворце Его Императорского Величества. Пели гимн и марши, когда царь утром вставал с постели. Эта служба выполнялась каждый день, даже в дни пасхи и рождества. Отец имел воинское звание – старший унтер офицер и его парадный мундир и лычки сохранились до моей памяти.
Государственный хор Преображенского полка состоял из тринадцати солдат и одного офицера, который руководил хором. Пели они не больше часа, государя никогда не видели, за исключением, как на параде.
Как только закончат петь, к хору приходил царский слуга и на тарелочке приносил золотые монеты суммой 15-20 рублей, офицер эти деньги не брал, а вёл очерёдность, по очереди  отдавал деньги солдатам. Офицер же получал большой оклад и в большие праздники па­кет с деньгами: 500 рублей.
Строевой службы отец больше не выполнял. Он часто рассказывал, как  поднял свою семью к зажиточности. Деньги он копил, а затем высылал домой. В Мёртвых Солях купили весной годовалых бычков, 24 головы, они походили лето на выпасах, их продали – купили шесть пар больших быков, пустили два плуга и начали богатеть. К прибытию отца домой семья уже имела при­личное хозяйство.
Отец участвовал в турецкую компанию при взятии крепости Плевна, имел заслугу, медаль и так ей гордился до последних дней своей жизни!
Помню, отец надевал форму парадную, прицеплял к мундиру медаль и ходил на Троицу в церковь. Я тоже ходил с ним и ра­довался отцовской медали и мундиру. Кондуровские казаки от­давали ему почесть, козыряли, а потом этот мундир сам по себе развалился, видимо от времени.
Отец, кроме братьев, имел две сестры: Ефросинию и Марию. Тётя Ефросиния жила в станице Изобильной, около Соль-Илецка, а Мария, мать Гостищева С.И., в Соль-Илецке. Ефросинию я не знал, а Марию хорошо помню.
Отец вспоминал, сестра его, Ефросиния, была староверка и очень любила его как младшего брата, он из посёлка Мёртвые Соли ходил к ней в Изобильное. Она хорошо привечала, но кушать, пить из одной посуды не разрешала, боялась опоганиться с мирским крестьянином. Однако отец из любопытства, в отсут­ствие сестры пил воду из их посуды и однажды признался сестре, она его журила, всю посуду предала огню и строго стала контролировать.

11.11.1965 г.

Пришёл отец из армии и на двадцать девятом году женился на матери, в то время в станице Кондуровка не было ещё церкви, ездили венчаться в станицу Озёрное, что в пятнадцати километрах от Кондуровки. Одновременно венчалась мать с отцом и брат матери Михаил, таким образом, под венцом стояли два Михаила и две Марфы. Бабушка Наталья, вдова с молодости, выдавала замуж дочь, мою мать и женила сына – всё происходило за одним столом (это воспоминание матери).
Отец числился: мещанин Илецкой Соляной Защиты, не являлся крестьянином. Также и дядя Михаил, отец сестры Анастасии Михайловны, числился мещанином и платил в Илецк подати.
Уже в 1916 году отец уплатил подати 17 рублей, продал бычка и расплатился.
Кто были мещане, я представления не имел, но говорили, что мещанин никогда своей земли не имел, они были мелкими ремесленниками и жили в городах.

 

ПРОХОЖДЕНИЕ ОТЦОВСКОЙ СЛУЖБЫ (ИЗ ЕГО ВОСПОМИНАНИЙ)

Против рядовых солдат никаких преимуществ он не имел, жили в казармах, довольствовались одним котлом и кушали хлеб только ржаной, по большим праздникам давали белые булочки,  и то дареные Петербургскими купцами. Всё преимущество было в том, что не чистили парадную форму: снимали, вешали, приходили одеваться – форма была наглажена и очищена.
Началась Турецко-Болгарская война. Преображенский полк был направлен на фронт, с ним уехала и песельная команда.
На торговое купеческое судно уместили полк солдат и офицеров со всей прислугой. Так было тесно, что сидели друг у друга в коленях и голышом, только песельная команда ехала сносно и дважды в сутки солдаты выходили на палубу и пели песни.
Командование Преображенского полка передавало в рупор: «Братцы, потерпите, скоро на берег!» Однако, шли от города Одессы до турецкого города Плевны четверо суток.
К городу подошли ночью и начали высаживаться не на берег, а на брёвна и плоты, многие солдаты потонули, не выбрались на берег, так как турецкая крепость Плевна отвечала артиллерийским огнём.
После высадки на берег разместились в окопах вокруг города Плевны, рыли ходы сообщений, готовили лестницы, однако и турки не спали: день и ночь укрепляли стены и готовились.
На одиннадцатые сутки после прибытия и высадки на берег,  рано утром, по цепи передавался приказ: «Настал час к выступлению!», на рассвете затрещали барабаны, и была подана команда взять крепость Плевну – помочь братьям-болгарам освободиться от турецкого ига, они, турки, оскверняют христианские храмы, переделали церкви в конюшни, иконы превратили в похабщину – оскверняют и сжигают их!Солдаты лавиной бросились к крепости, к стенам приставляли высокие лестницы, падали вниз поражённые, лезли другие.
Турки отчаянно защищались: стреляли в русских из луков, ружей, обливали их кипятком, кипящей смолой, били камнями. Народу полегло очень много, а к обеду были разбиты ворота  города Плевны и была впущена конница в город: ворвались гусарские полки и началось что-то такое страшное: рубили в городе всех, кто попадался под руку, не считаясь с женщинами и детьми. К полудню этого же дня был дан приказ прекратить во­енные действия. Турецкий город сдал Осман, на этом и кончилась война. Вот за взятие Плевны отец был награждён медалью. И в то же время была сложена песня:

Вздумал турок воевать, да не с тем схватился,
Из Свистова убежал, с Дунаем простился.
Осман Плевну окопал крутыми валами,
Русски прямо не пошли, обошли горами.

Эту песенку  отец потом часто напевал, когда ехал куда-либо на порожней телеге.
После уборки трупов и похорон солдат, через две недели,  Преображенский полк двинулся пешеходом через Балканские горы, а обоз с продовольствием пошёл с усиленной охраной кружным путём. В горах встречались большие трудности при переходе, да и мелкие стычки мешали в продвижении. Положение было катастрофическое: солдаты начали падать, поэтому ели больших горных черепах, настолько они были  большие, как колесо телеги, что когда человек становился на панцирь черепахи, она легко его везла. Эти черепахи поддержали людей; собрали весь полк, из котлов вынули мясо черепах, подошёл полковой священник, окропил мясо святой водой и разрешил кушать, сперва ели мясо врач и несколько человек офицеров, а затем ели все, да ещё как хвалили!
На четырнадцатые сутки полк подошёл к обрыву, нужно было весь народ, оружие и мулов спустить вниз на равнину. На канатах сперва были спущены взвод солдат и офицеров, которые взяли это место под охранение, затем спускались все остальные и техника. Эта работа продолжалась трое суток.
Не везде было благополучно: некоторые солдаты падали вниз и разбивались. Похоронив своих братьев и соединившись с обо­зом, полк пошёл дальше по сёлам и деревням Турции, не полу­чая какого-либо сопротивления и благополучно возвратились обратно в Санкт-Петербург.
Какая была встреча жителями города Петербурга – царские полки! Не доезжая до города всех солдат и офицеров помыли, одели в новое и строевым маршем они вошли в город.
На Сенатской площади был парад, его принимал сам царь Александр.

20.11.1965 г.

Возвратившись домой, отец умел читать по-русски и на славянском языке, а также писал письма и считал себя грамотным. Как только отец женился, немного пожили с братом Никифором и разделились (с братьями Кузьмой и Федотом разделились раньше, ещё в посёлке Мёртвые Соли уезда Илецкая Соляная Защита).
Отец и дядя Никифор делились в хуторе Нижняя Чёрная Речка. Старший брат Никифор сказал своей жене Степаниде и моей  матери Марфе: «Вот что, бабы, ни в одно дело не вмешивайтесь, я старше всех вас по возрасту и по положению заменяю брату отца, я его не обижу!». Начался делёж. Он был произведён в течение одного часа. Дядя Никифор сказал: «Вот две лошади мне, а такие-то тебе, брат Михаил». Отец был согласен – и так  поделили всё, хлеб поделили надушно. В доме остался дядя Никифор, а отошёл отец. Затем, вспомнили: на крыше лежали двадцать пучков лык для лаптей, и это поделили. При окончании дележа дядя Никифор спросил отца, доволен ли он, не про­пустили ли чего, всё ли учли? Отец сказал: «Всё», а снохи и слова не молвили. Затем, встали вчетвером, помолились богу, покло­нились друг к  другу в ноги, расцеловались, сели за стол, выпили по чарке водки и разошлись: отец перешёл на квартиру к Семёну Попову. Жили врозь, но никогда они дружбы не теряли – всегда были вместе и помогали друг другу при радости и беде. Когда  дядя Никифор умер, оставив большую семью, отца почитали племянники, всегда ходили к нему за советом.
После раздела отец скоро разорился: сдохла лошадь, украли корову – вывели со двора (обули в лапти), а последнюю лошадь отобрали полицейские: поехал на базар в станицу Верхнеозерную, там подошли к лошади два киргиза, осмотрели её и через час привели полицейского, признали лошадь их, (подделали расписку на неё). Напрасно отец приводил односельчан, которые подтверждали, что серый жеребчик доморощенный, лошадь «улетела», а телегу привезли домой добрые люди.
И с тех пор отец до последних дней своей жизни богатым не был: лошадь, а иногда две, корова всегда была, птица и мелкий скот.

 

МОЁ СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО И НЕСЧАСТНОЕ ЮНОШЕСТВО

Начал я помнить с 1911 года – был окружён заботой своих родителей, семья состояла в то время из родителей, сестры Ирины, старше меня на 10-12 лет, и меня.
В 1911 году, голодным году, в хуторе Нижняя Чёрная Речка кормили нуждающийся народ за счёт государства. Котёл находился от нас через четыре двора, туда заходили с горшками,  где получали хлеб и сваренную пищу, в этот котёл ходили и из Верхней Чёрной Речки ( мужчину  называли – Марун).
Флаг с красным крестом развевался на крыше жителя Матвея Юрьева, там жила и сестра милосердия, так в то время называли медицинских сестёр.
Наша семья из котла не довольствовалась, как видно, не нуждалась в этом, я помню: мать испекла хлебы ржаные, отец сказал: «Кушать можно!» И, припоминаю, как на новые места уехал Андрей Кузьмич Садчиков, и у него был сын Ванька.
Мне подарили календарь с хорошими картинками, которые я лепил на стены по настойчивому требованию сестры Ирины  для украшения комнаты. Больше об этом годе я припомнить ничего не могу.
С малолетства отец учил меня читать молитвы и я их знал наизусть, взрослые удивлялись моим способностям, а родители  радовались. Многие из пожилых заставляли меня читать «Отче наш», «Верую» и другие молитвы. Я читал, получал похваленее: «Умненький», а иногда и гостинчик. Отец приучал меня петь эти молитвы вместе с собой, хорошо пела и сестра Ирина, вот из трёх лиц и состоял хор. Мать никогда не пела и никаких молитв не читала, да и ленилась молиться, то ли она не признавала всё это по своей неграмотности, то ли не хотела. Отец становится на молитву, читает вслух, я с ним вместе повторяю так же: становлюсь на колени, а мать никогда этого не делала, подойдёт к столу, раз, два, три махнёт рукой и уйдёт с улыбкой. Отец хватится – её нет, окончит молиться, начинает говорить и укорять: «Марфа, что же ты делаешь, не молишься, ведь ты на том свете можешь только страдать, вечно будешь го­реть и не сгоришь!». Мать отвечала: «Михаил, я ничем не грешна, моя совесть чиста, не молюсь потому, что я ничего не знаю!». Отец говорит серьёзно, а мать отделывается улыбкой и смешками. Мама моя была всегда жизнерадостная, но никогда с нами не пела, у неё была своя любимая песня, тогда, когда отец был в отлучке. В зимние дни сидим на печке, мама поет:

На крыше воробей сидит, чиликае,
А по ту сторону девка парня кличеть:
«Выйди парень, выйди, свет, за новые ворота,
Тятьки с мамкой дома нет, некого бояться!»

Мне, как я начал помнить, отец говорил так: «Всё проживу, а  Ваньку учить буду, я знаю как быть неграмотным, как жить тёмному человеку!».  Таким образом, я должен был каждый день читать молитвы, а отец их с радостью слушал, даже когда были гости, и то мне всегда приходилось читать молитвы и получать похваление. Вот с самого раннего детства я веровал в убеждения своего отца и уже знал, что можно делать и что делать грех.
Шёл 1912 год, я его хорошо помню, он был урожайным, было много хлеба и этот хлеб остался у некоторых на зиму не убраным. Шли осенью сильные дожди и убирали хлеб некоторые хозяйства уже зимой, когда выпал снег и заморозило.
Мой крёстный, Иван Садчиков в банях сушил семя подсолнечное и так же занял баню у Алексея Попова, который проживал против нашего двора. Разузнали ребята, что сушатся семечки, начали потихоньку красть их и продавать на гостинцы девкам, стали справлять вечера с угощением. Разгадав это, крёстный начал хитрить: пришёл домой и сделал вид больного. Мать его, тётя Степанида спросила Ивана, не заболел ли он, почему невесёлый? Крёстный ответил, что он здоров, однако продолжал быть мрачным. Тётя Степанида собрала ему ужин и дала шкалик водки, надеясь на то, что Иван все-таки расскажет ей,  что случилось. Долго крёстный «мариновал» мать и, наконец, рассказал, предупредив тётю Степаниду не разглашать то, что он ей скажет. Поведал матери, что он был в бане Попова Алексея в полночь и слышал ужасы когда выходил из бани – под  полком мяукали кошки, играли в гармонь, пели, хлопали в ладоши и он спасся молитвой «Да воскреснет Бог». Сам лёг отдыхать, а пока крёстный спал, об этом страхе узнала вся деревня: все пришли в ужас, какое видение перенёс крёстный и не струсил! И ребята  перестали воровать из бани семечки.
Дело близилось к весне и эту баню топила моя сестра Ирина и её подруга Анна Попова. После того, как она была готова, подружки первыми пошли в баню и первыми мылись. Я же, подошёл ещё раньше в этот предбанник, забрался за дверь и замяукал по-кошачьи! Тут же моя сестра Ирина и её подруга Нюра выскочили нагишом из бани и по снегу убежали во двор Попова Алексея. Во дворе было много мужчин – кастрировали скот и вот мимо них пробежали  две нагие девушки! Их едва привели в чувство, они рассказали, что под полком бани они слышали как мяукали кошки (черти) и они, не успев одеться, убежали. Несколько смельчаков побежали в баню с вилами и в предбаннике нашли меня. От своего отца я получил добрую взбучку поперечником, а сестра Ариша лет пять мне мстила: когда родители уезжали на базар в село Петровское (Коршениново), всегда загоняла меня на печку и требовала, чтобы я повторил то, как я их напугал. После этого рассказа я получал очередную порку.
Долгое время я молчал, родителям не говорил, однако был вынужден сказать отцу, что я не останусь дома, нянька бьёт меня! Родители её предупредили и больше этого не было, нянька смирилась.
Я – большой любитель собирать грибы, ягоды, рыбачить: рыбы так было много, что её ловили удочками больше, чем сейчас  сеткой, она не помещалась в реках и её много пропадало. Ягод было тоже много, её не порывали, ходить за ней далеко не приходилось.
Ягоды, самородину, вишню, костянику рвали и возили продавать на базар, делали простилу, а об варенье и представления не имели. Сахар считался предметом роскоши и выдавался к чаю размером с вишенку, а с этой крошкой выпей хоть двадцать чашек чая!
Через четыре двора от нас жили Грицковы, у них была девчонка, звали её Химка, маленькая, да такая зубастая, прохода не давала, всегда дразнилась и всегда ей попадало, а её бабушку звали Гречиха, она заступалась за Химку. Однажды, в этом же году, она так меня обозвала и так мне стало обидно, что я бросил в неё камешком и попал в голову, видимо, пробил шкуру и увидел кровь. Я так напугался и убежал в лес, километра  за два от деревни и там ночевал, боялся тяжкого наказания. Ужинал слезами, когда нашёл хороший куст самородины, поел её, вышел на полянку и ночевал под кустом калины.
Утром я проснулся от крика, отец верхом на лошади, на берегу, кричал мне, называл моё имя. Он быстро подлетел ко мне и бежать я не успел. Я заплакал, плакал и мой отец, он посадил меня с собой верхом на саврасую лошадь и помчался деревню. Около дома он передал меня плачущей матери, а сам поскакал по деревне – сообщить народу, что я нашёлся: староста деревни распорядился разыскивать меня, народ не пустил в поле. Меня искали в воде: бродили бреднями, на лодках искали баграми.  Хорошо помню, день был после выходного, в понедельник и после предупреждения о том, что я разыскан, весь народ уехал в поле. Я остался безнаказанным, со мной поступили гуманно.
Мой самый задушевный друг детства был Митька Чувашинов, его родители жили по соседству с нами, а фактически его фамилия: Фёдоров Дмитрий Степанович. С этим товарищем я никогда не расставался, мы с ним в летнее время спали на крыше сарая.
В семействе Фёдоровых были: отец, звали Иваном, мать Елена Емельяновна, старший брат Тимофей, дочери Агоша и Татьяна, все они меня привечали и в их семье я был как семьянин.
Были и другие товарищи, но я любил только Митьку и мне позволялось родителями находиться у Фёдоровых.

                                   

1913 ГОД

Осенью в 1913 году я пошёл в школу, в деревне школы не было, под школу снимали частный дом у жителей нашей деревни: Сусловых, Кидяевых, Тарасовых. Первый год учились в доме Шимкиных, учителем был мужчина по имени Андрей Иванович, житель уездного города Орска. Ученики, от младших до старших классов, книги, тетради, перья и чернила не покупали, всё это было казённое. Была большая библиотека, было много художественной литературы. Дисциплина в школах была строгая, учеников наказывали и телесно: ставили на колени на парту, в угол, оставляли без обеда и давали пощёчину.
Занятия проходили от темна до темна, с сентября до Пасхи, каникулы были только один раз: от Рождества Христова до Крещения, то есть, с 23 декабря по 8 января, 15-16 дней.
Из села Жёлтое, в неделю два раза, нашу школу навещал священнник, который учил нас закону Божьему. Он имел право наказывать непослушного ученика, ставить на колени и называть его олухом, также требовал знать закон Божий и если ученик имел успеваемость по закону божию, то вообще ученик считался достойным, скромным учеником, а если ученик был пешкой в законе божьем, то с ним мало считались. Если он имел успеваемость по остальным предметам, всё же он считался неграмотным. Очень редко кто учился до конца в церковно-приходской школе, а девочек, начиная с 1911 по 1917 год, – всего только две окончили эту школу, это: моя двоюродная сестра Мария Михайловна Яковлева и Ольга Семёновна Атмакина. Но и мальчиков не более десятка. Вот, например, в 1917 году сдавали экзамен из Нижней Чёрной Речки трое: я, Фёдоров Иван Наумович, Ольга Семёновна Атмакина, а из Верхней Чёрной Речки: Новиков Николай Фёдорович, Новиков Прокофий Васильевич, Гаврилов Семён Иванович и Митрофанов, всего семь человек с двух деревень.

26.11.1965 г.

 

Один раз в год нашу школу посещал директор народных училищ. Он иногда заезжал на 3-4 часа и присутствовал на уроках даже в ночное время, а карета и лошади с колокольчиками сто­яли около школы. Директор народных училищ был военный с погонами, начищенными пуговицами, в фуражке, но имел волчий тулуп. Инспектор в классе больше интересовался отстающими и задавал вопросы ученикам по русскому, славянскому языкам и закону Божьему, делал похвальные отметки. Он проезжал школы как русские, так и мусульманские. Карета, которая возила инспектора, была крытая, как видно, из ореха, а лошади ямские.
В каждом селе и деревне общество нанимало ямщиков за энную сумму по договору на год или больше. И лица нанявшие гонять ямщину были в подчинении старосты.
Как я был рад этой школе и как прилежно учился, хотел всё знать, видеть и слышать, особенно я хорошо учился и мне давался славянский язык, все это шло без затруднения, но в старших классах я отставал на простых дробях, приходилось иногда вечерами ходить к учителю.  В отношении молитв и уроков закона Божьего я учился отлично и ставился в пример всем ученикам – был подготовлен отцом,  он знал все каноны и распорядки литургий, а молитвы я знал «на зубок» еще до начала школы. Я в классе всегда был дисциплинирован, а учителями наказывался раза два: стоял на коленях и оставался без обеда.
Отец в долгу не оставался перед учителями, на время Рождественских каникул отец мой всегда относил учителю с пол пудика подсолнечного масла в подарок, и учитель уезжал на время каникул в Орск.
Весной, перед окончанием занятия, попечитель Иван Наумов и мой отец из учеников собирали смельчаков и по дворам ходили, просили кто что даст в подарок учителю: яйца, маслице и я помню, мы ходили набирали яиц два-три ведра и маслица с пудик. Вот с такими гостинцами провожали учителей после занятий весной.
Мой родитель всегда мечтал выучить меня и отдать в Оренбургскую семинарию, на это его направлял какой-то купец или торгаш, которому отец каждую осень возил в бочках подсолнечное масло.
В 1911-1912 годах появился первый государственный учитель Лука Александрович, он жил на квартире против нас у Юрьева Матвея. Весной по воскресеньям они слушали граммофон, пели русские песни, молитвы, служили литургию. У этого учителя я не учился.
Я у отца был только один, всё внимание уделялась только мне. От отца я никогда не отставал и всегда на пашне был с ним: помогал ему собрать дровишек для варева, утиных яиц по речкам,  на горе набрать чеснока, кисляток и щавель. Я, как только стал постарше, на лошади верхом бороновал землю и считал себя  пахарем.
Земли своей наша деревня не имела, поля снимались в аренду сроком на двенадцать лет. Вот их названия: Киськан, Яманту- ган, Вершина Ямана, Тукмак, Ласынь, Сухая Ласынь, Япар, Бер­ган, Кунукиткан, Сана-Буткан и Васильева речка, внизу – Шакиркина.
Все эти поля разных башкир, им за землю платили деньги. Находились недобросовестные хозяева, умудрялись продать землю двум-трём хозяевам: выезжали на одну полоску двое, учиняли скандалы, а иногда лупили хозяев.
Наш народ жил очень бедно, всё было с купли, своей земли не имели, даже и сама деревня вмести с огородами стояла на башкирской земле, хозяин её был Валейка-башкирин из деревни Рыскулово.
Шла весна, под горой разделывались огороды, Валейка был пьяным и начал по грядкам ездить на лошади, его бабы задержали, привели в деревню, помню, привели к крёстному двору – в это время он приехал с мельницы и с воза убирал муку.
Женщины пожаловались на действия Валея, ему крёстный задал только один вопрос: «Валей, почему ты так делаешь?». Он  ответил: «Мин к…», и этой же секундой слетел с лошади, бабы приступили к действию, избили Валея коромыслами, вёд­рами и пинарями, а когда он уже не двигался, крёстный подвёл к нему гнедую осёдланную лошадь, посадил Валея и он едва уехал. Валей не жаловался и никакого расследования не было.
Тоже весной, как помниться, в 1913 году, хуторский башкир по имени Садышка украл две пары быков, принадлежащих жителю хутора Нижней Чёрной Речки Тецкову Данилу Осиповичу. Народ в этой деревне был дружным, посадились верхами, поехали  двумя направлениями догонять Садышку и не доехав до хуторского (Юлгутлы) два километра, задержали его и вместе с быками доставили в деревню.
Мы, вся ребятня, появились у двора Тецкова, мужички подобрались ловкие, допросов не производили, а подняли повыше и посадили на ягодицы три раза и у Садышки изо рта и ушей пошла кровь. Садышку посадили верхом в седло, из его кармана выпал наган, его поднял мой крёстный, он побежал к берегу реки Сакмары и бросил его в воду. Но на самом деле было не так: в реку он бросил камень, а револьвер остался в его кармане. Садышка добрался домой, но на третий день скончался. Из станицы Верхнеозерной приезжали власти, производили расследование, интересовались револьвером, но крёстный настоял на своём, убедил представителей власти, что револьвер покоится  на дне реки Сакмары. Виновников никого не нашли, так и погиб вор Садышка.
На всех арендных участках, которые поименованы в настоящей записке, сеяли и арендовали землю до дня революции 1917 года.
На полях было очень много лесных колков, по межникам было много вишни, ягод клубники, костяники, по речкам самордины, черёмухи, рябины и калины. В Лысани была беркутиная гора,  там были большие скалы и в этих скалах обитало семь беркутов, нам иногда удавалось разорить гнездо, но это было редко и очень рисково.
По речушкам и ручьям много оставалось дичи: утиных выводков, в основном крикушей, нам удавалось ограбить гнездо и поймать петлёй утку, но это уже был героизм.
Припоминаю, отец пахал сохой на одной лошади, я сажал семечки грызовые – уже был помощником отцу, заменял взрос­лого, день был очень жарким и мы из балагана перебрались наружу. Ночью подул такой сильный ветер, а затем пошёл снег. Отец перетащил меня в балаган, а затем туда же затащил жеребёнка, ему было всего три дня, связал ему ноги, завернул в полог и до рассвета он находился в балагане, а мать жеребёнка шагу не отходила от балагана. Утром встали, все поля были за­несены снегом, даже в некоторых местах были снежные переносы, однако с восходом солнца снег быстро растаял и всходы не были повреждены.
Сколько было птицы! Как только начинался осенний или весенний перелёт, птица, день и ночь летела большими стаями в течтение двух-трёх недель, крик не прекращался, а мы все кричали им: «Путь-дорога, путь-дорога!», желали им счастливого перелёта. На них не охотились, стаи птиц летели низко и где они только помещались?
Куропаток в то время ловили шатрами, шатры делались как сети: вязалась из ниток форма в виде круга, клалась приманка озатки, а когда к приманке собирались куропатки, верёвочка вздергивалась сидящим в засаде и все куропатки были накрыты, их принимали в эксперт. Очень было много волков, лисиц и зайцев. Рыскуловские башкиры осенью делали облавы на волков – окружали степи, горы: волков загнанных ловили даже руками и пленников водили по деревне. Лис ловили капканами, петлями, так же и зайцев. На зайцев ходили с собаками, у некоторых были очень хорошие собаки, хотя бы, у родственников матери, Яковлевых была собака Пальма, она не упускала ни лисы, ни зайца.
В горах водились барсуки, с ними боялись встречаться, особенно боялись женщины и видеть их было можно во время сенокоса. Очень много было цветов, все горы были окружены лесными колками, сколько там было птиц, но их пение мало кто замечал!

1.12.1965 г.

 

Жили мы в небольшой деревянной комнатке: это жильё было очень мало, хоть и на небольшую семью, состоящую из трёх душ. Из хозяйства водилось: одна-две лошади, лошади водились хорошие, была хорошая корова чёрной масти, ведёрница, ну, телёнок, поросёнок и птица. Постройка была деревянная, сарай из плетня и всё покрыто сплошной соломой, на случай пожара вся постройка сгорала.
Большой пожар был весной в 1917 году, я и отец были на пашне Ласыни и столб дыма был виден за пятнадцать километров, тогда сгорело около пятидесяти дворов, но наше жильё осталось нетронутым.
Помню, второй пожар был через дом, глубокой осенью, через двор от нас. До того мы перепугались, что мой отец из сарая вы­нес лагун с дёгтем и с лагуном стоял на улице, но быстро сошёлся народ. Сгорел дом и постройка Тецкова Гаврилы.
В засушливые годы весной и летом в ночное время караулили по очереди деревню только лишь от пожара. В деревне не было ни одного дома крытого жестью или тёсом, у всех дома были покрыты соломой, в голодный год ею кормили скот.
Были у нас надворные постройки: сараи, погреб, кроме того был каменный амбар покрытый глиной, вот в этот амбар в летнее время стаскивали что получше, даже хранилось и соседское и только от пожаров. Сзади сараев был огород, упёршись концом  в реку Сакмару, на этом огороде родились очень крупные тыквы, а также сеялся и картофель.
Кроме этого огорода, у горы, были огороды всего населения деревушки, они были небольшие, но у каждого посередине была вода, там проходила речушка, так называемая Киськан, а ниже стояло такое глубокое озеро с лопухами и так много было там рыбы; ловили удочками крупных лещей. И до сего времени, где было озеро, сохранились кусты калины и черёмухи.
На Сакмаре, в русском углу, тоже были огороды-капустники, там сажалась только капуста и желающие рыбачили на своем огороде. Река в то время была очень глубокая: на перекатах, мелких местах не всегда можно было проехать на лошади, сно­сило водой, очень часто нашу деревеньку всю затопляло, овраги наливались водой и доить коров переправлялись на лодках, скот весь был на горах, а я в то время с крыши сарая бро­сал морды с крыльями на верёвке, ловил рыбу.
В такие дни люди стояли на крышах и «праздновали» – ничего не делали, но так было только два-три дня, затем вода  убывала. Она разливалась от самых гор до железной дороги, как только взглянешь в сторону станции Жёлтая – кругом была сплошная вода. На базар в посёлок Жёлтый направлялись на  лодках, даже в самый разлив реки плавали святить куличи. Когда было большое наводнение, паромы не ходили.
В дни Пасхи, восемь дней, люди не работали, это считалось грехом, а только объедались скоромным, так как сорок восемь дней люди не употребляли мясное, молочное, рыбное и яйца – жили только на постнятине и растительном масле, чего хватало вдоволь. Как только отпразднуют Пасху и последний день (назывался Красная горка), мужчины выезжали на пашню, женщины ткали и занимались огородами.
Не у каждого был свой плуг, а многие пахали сохами, в которую впрягалась одна лошадь и сеял каждый себе и что хотел. И у нас появился цабан в 1914 году марки «Аксай», купили нулевой и стали полноценными хозяевами.

                           В нашей деревне проживали:

Первый порядок:

1.   Юрьев Игнат                     «Иготовы»
2.   Шевцов Иосиф
3.   Фёдоров Степан               «Чувашиновы»
4.   Тецков
5.   Тецков Григорий
6.   Шевцов Сидор                  »Придир», Арина
7.   Кидяев Капитон              »Капитонов»
8.   Елисеев Михаил             «Капуста»
9.   Леонтьев Михаил           »Рыбаков»
10. Юрьев Андрей                  »Игнатов»
11. Тецков Павел
12. Шаталов Илья                  «Шайтанов»
13. Шимкин 14. Емельянов Матвей   »Матякин»
15. Кузнецов Гавриил
16. Дитченко Корней             »Корнеевы»
17. Попов Семён
18. Визовый Андрей
19. Визовикин Василий
20. Чиндин Григорий
21. Петаев Иван
22. Понятов Евдоким
23. Новокрещенов Сидор   «Нагайтаки»
24. Александров Павел
25. Ожерельев Владимир
26. Новокрещенов Е.            »Нагайтаки»
27. Марковский Прокофий
28. Марковский Леонтий
29. Марковская Устиня
30. Двоинев Иван                   «Казан ж…»
31. Тарасов Иван                   «Ротановы»
32. Козлов Василий             «Упрямовы»
33. Радаев Сергей
34. Лешин
35. Тарасов Ефим
36. Мокшенинов Семён
37. Перетяченко Яков
38. Садчиков Пётр
39. Криволапов Трофим
4о. Зиновьев                              (Василий Кузенкин, Никанор Кузнецов)

Второй порядок:

41. Иванов Парфен
42. Анка Монашка
43. Сероглазов Иван
44. Семёнов Андрей
45. Францев Иван
46. Козлов Василий
47. Наумов Иван                      »Карасёвы»
48. Токарев Семён
49. Иванов Петрушка
50. Козлов Филипп
51. Тарасов Пётр
52. Тарасов Ефим
53. Сечивнов Игнатий
54. Марковский Пётр
55. Котов Семён
56. Котов Илья
57. Вальщиков Семён
58. Сороколетов Сергей
59. Елисеев Василий
60. Еньшаков Пётр                  »Балакирь»
61. Яковлев Илья                     «Никоновы»
62. Маврин                                   «Елисеевы»
63. Федотов Степан                »Рыбаков»
64. Елисеев Михаил
65. Садчиков Иван                  »Рыбаков»
66. Козлов Виденей
67. Ухаботина Марфа
68. Фёдоров Наум
69. Кузенкин Фёдор               «Грачёв»
70. Юрьев Никифор                »Кривой Микишка»
71. Романцев Иван                  »Дребневы»
72. Юрьев Егор
73. Худяков Андрей
74. Китаев Фёдор
75. Тецков Семён
76. Юрьев Матвей
77. Величко
78. Елисеевы                              »Атаевы»
79. Атмакин Семён
80. Шевцов Николай
81. Захар Мащенко
82. Тецков Гаврила
83. Тецков Данил
84. Русяев Егор
85. Самойлов
86. Трофимов

Не учтённые: Шептунов Илья, Василий Кузенкин, Кузнецов Никанор.

 

1914 ГОД

В июле месяце была объявлена война Германией, Вильгельмом ll, царской России, императору Николаю второму. Николай являлся родственником Вильгельму, мать Николая была ему родной сестрой, да и Александра Фёдоровна, жена Николая, была немка.
Народ удивлялся и говорили тогда: «Настало время, будут воевать брат с братом!» Как было страшно: начали убирать хлеб, закончили сенокос; по полям «летали» на лошадях всадники с флагами, каждому стану с хода объявлялась война с Германией.
К обеду вся деревня была на ногах, такой был плач народа, женщин и детей! А как только вечером пригнали скот домой, на рёв женщин ревели и коровы, как видно чуяли беду.
На второй день мужчины призывного возраста выезжали из деревни, их провожала вся деревня, от малого – до велика, и все голосом плакали и я ревел, хотя моему отцу уже было шестьдесят лет.

 

1916 ГОД

В 1916 году отмечалось 300 лет Романовых, нас одаряли подарками как примерных учеников, мне были даны портреты: Ивана Грозного, Александра ll, Николая ll. Это было в ознаменование дома Романовых.
Перед войной 1914 года Вильгельм второй объявил 8% годовых, принимал только золотые монеты. Священник Орлов Иван Васильевич сдал в германские банки сорок тысяч золотом, а как только началась война и убедились, что деньги пропали, Орлов начал сходить с ума. Его дочь, Ольга Ивановна, жена бывшего священника Назарова Василия Ивановича рассказывала моей сестре Ирине, что отец Иван более полгода тосковал и его заедали вши, он плохо кушал, переживал.
Деньги и по настоящее время в банках Берлина, народу не возвращены.
Жизнь шла, мужчин мобилизовали, отправляли на фронт, дома работали женщины, старики и молодежь и каждый по-своему вёл хозяйство.
За всю войну я был постоянным писарем у баб, как только приходила почта, все соседские бабы приходили к нам и просили читать и писать письма на фронт и таким образом в воскресенье с обеда и до поздней ночи, я читал письма, да ещё по несколько раз. Был выработан текст письма и писали так: «Лети моё письмо, возвивайся в руки, никому не давайся, дайси тому, кто мил сердцу моему. Здравствуй, мой милёнок Иван Иванович, шлёт письмо твоя супруга Пелагея Васильевна и желает тебе от Господа Бога доброго здоровья навсегда. Еще кланяется твой родитель и повторяется то же. Ещё кланяется милому папаше твой сын Пётр Иванович, а этому Петру всего один годик».
Затем, новости: хозяйство, что прибавилось: кобыла ожеребилась, принесла гнедого жеребчика, корова отелились, принесла пёстрого телёночка. А еще киска окотилась, принесла шесть  штук котят.
Видимо, сидящим три года в окопах, всё это было мило и они радовались этому сообщению. Узнав, кто им пишет письма, солдаты и мне в них передавали свои почтения, а когда приходили на побывку, дарили мне алюминиевые ложки.
Вот так перед женщинами я имел, своего рода, авторитет. Как хотелось в выходной день погулять, но отец мне пригрозил, что отказываться нельзя, нужно помочь женщинам, у них мужья воюют, а мы им должны хотя бы письма писать.
Как я уже писал, вся земля принадлежала башкирам, все поля в том числе и наша деревня проживали на земле Рыскуловских башкир. Все горные земли разделялись на поля или участки и каждое поле имело свое название. Появились богатенькие крестьяне и у башкир начали покупать землю навечно: на участке Япар-Бергана поселился Дрожжин, построил себе землянку, в Вершине Ямана купил двести десятин земли Марычев Иван Сергеевич, Епаченцевы – шалаш и тоже поселились на Васильевой речке, внизу по речке Яман поселились Прокопенко Родион, Величко, таким образом эта деревушка начала задыхаться, народ с каждым днём делался беднее и беднее.
Под самым хутором, низовину и землю под гумнами купил Семён Попов, здесь началось волнение и дело дошло до большого скандала. Я помню, к нам в деревню приезжали становой пристав и два стражника из станицы Верхнеозерной, как видно, для усмирения. Около дома Попова собрались старики, когда приехал становой пристав, мужики встали на колени и сняли картузы.
Для переговоров избрали Семёна Вальщикова, он был в то время кавалер четырёх степеней, имел четыре креста, заслуженных в Русско-Японскую войну (Ульяновский вальщик, сын у него был – Пашка, а сноха – Фенька).
Семён, в сереньком простом пиджачишке заслуги нацепил на рубашку, закрыл их пиджаком и пошёл в квартиру Попова, где находился становой пристав, а мужики ждали результат во дворе, там же крутилась и ребятня. Он вошёл в избу, перед становым приставом встал на колени и стал просить от имени общества сохранить за ним землю, сдать в аренду на двенадцать лет, не продавать ее навечно.
Становой пристав в чине прапорщика, с хорошей офицерской выправкой, встал перед Семёном Вальщиковым, оскорбил его, сказал: «Одноглазая собака!» и ударил Семёна в грудь ногой. Семён свалился, поднялся, открыл пиджак, показал приставу свои заслуги, заплакал и сказал: «За оскорбление меня и моих заслуг я этого так не оставлю, напишу жалобу на Высочайшее имя (Императору), вас разжалуют и вы ответите!» Офицер струсил, он начал у Семёна просить прощения и ходил к нему на квартиру, стоял на коленях и также просил прощения и, как видно, это помогло, земельный участок остался за обществом, Попову не удалось купить участка.

 

1917 ГОД

Я подрастал и близилось горе ко мне, которое я хлебнул. Узнали весть о том, что царя сняли с престола. Народ волновался, плакал: «А кто же будет править нами?», молились богу, говорили: «Теперь мы пропали, пришёл антихрист, нам погибель!»
С фронта начали приезжать солдаты, мы чуть ли не каждый день бегали в Кондуровку встречать поезда и обязательно кого-либо встречали, там была площадка и поезда останавливались. Солдаты ехали с оружием, мешками грязного, вшивого белья, по приезду бельё раздавалось как гостинец родственникам, с бельем сколько угодно было насекомых. Наш зять Шептунов пришёл с фронта, привёз всякого белья, палатки – набито было в трёх мешках, причём, ехал на крыше. Мне он подарил фуражку защитного цвета. Одежду перешивали, красили и с удовольствием носили, считали большим счастьем одеться в такую одежду, всё не холщёвое!
Какие только новости не приносили солдаты: похабные фотографии в царском дворе и как будем сеять: дождей не нужно, ударим в облако из пушки – пойдёт дождь!

 

1918 ГОД

В начале марта 1918 года я и моя сестра говели: ходили утром и вечером молились богу, а жили у знакомых против церкви у тётушки Лукерьи и дяди Вани. Днём ударили в колокол шесть раз и в церковь начали собираться люди, ну, туда и поспешили мы и встали, обязательно первыми.
Народу набилось много, пел хороший хор, а женщины везде плакали, всхлипывали, а зачем, я в то время не знал.
Отслужили молебен, священник Василий Иванович Назаров вышел с кропильницей, мужчины стали подходить к кресту, священник благословлял и говорил: «Дай бог вам победить всякого врага и супостата!».
Когда вышли в ограду церкви, здесь стояли взрослые из нашей деревни, вот например: Марковский Андрей и другие, они стояли отдельной кучкой, а нас гнали от себя. Народ из церкви не распустили, а на площади церковной находилась навозная куча, туда подошло много людей. Атаман Кондуровской станицы Асташкин митинговал: «Мы должны постоять за царя и отечество!», только тогда я понял, народ посылают на войну.
Митинг был коротким, женщины начали с плачем расходиться, я только видел, как со двора Тюмина женщина выводила стройного коня на улицу и что-то приговаривала, а мужчина подошёл к коню, встал перед ним на одно колено и тоже что-то говорил, просил коня не подвести его на бранном поле.
На площади собралось много людей и конных солдат, одетых в казачью военную форму, с саблями и в ночь, уже начало темнеть,  они отправились из Кондуровки в сторону станции Жёлтая (сто человек верховых и два пеших, из пеших был Филька, говорили, Калашников). На второй день, утром, на подводах так же ехали казаки в сторону станции Жёлтая, останавливались около храма и давали нам денег на свечи и я, например, с удовольствием их просьбу выполнял.
Уже совсем начало таять: на вётлах сидели предвестники весны – грачи, утром и вечером подмораживало, а днём распускало. Я был дома, уже отмолились, наш деревенский народ заметил: по венцу вдоль железной дороги шли подводы из Жёлтого в сторону Кондуровки, мужички говорили: «Ну, наверное, навоевались, подсыпали перчика, бегут обратно!».
Прошло два-три дня после этого, в полдень на станции Жёлтая появился поезд и опустился из Ширнолобовой выемки, он шёл очень медленно и народ из Нижней Чёрной Речки поспешил в Кондуровку, в том числе и я с дедушкой Петаем Федотовым (Петаевым), отцом Степана Петровича.
Мы прибежали, а поезд ещё не прибыл на станцию Кондуровка. Станция состояла из одной казармы, которая сохранилась по настоящее время, на крыше развевался белый флаг. На площади была большая толпа людей мужского и женского пола, стоял стол с хлебом-солью.
Вот приблизился поезд и остановился, из вагонов вышли солдаты, грязные, но обмундированы в военное и направились к площади, некоторые встречались с девушками, целовались, девушки выносили в горшках молоко, солдаты пили, а я удивлялся: как же это так, Великий пост, а солдаты пьют молоко, как им не грех! После узнали, девушки целовались со своими ухажёрами, познакомившись во время стройки железной дороги.
К столу подошёл красный командир, высокий, стройный, лет 40-45 в зелёном мундире, в брюках малинового цвета, в такой же фуражке, в сапогах и доспехах, у него в кармане была записка, он вынул ее и окликнул: «Атаман Асташкин здесь?», отозвался голос: «Здесь». «Тюмин Григорий здесь?» – тоже последовал голос: «Здесь» и они вышли, тут же их увели к составу и расстреляли в том месте, где сейчас расположена рудничная станция.
Народ поспешно стал расходиться, подростки бегали смотреть расстрелянных, бегал и я, но близко к трупам не подходил, да и не разрешали солдаты подходить. Оказывается, это был карательный отряд. На второй день отряд поехал в станицу Верхнеозерную, оттуда привезли двух офицеров Михайловых и расстреляли их около Красного Яра.
Этих расстрелянных я видел, один из них был с золотыми зубами и разбитой челюстью, вот в первый раз я видел золотые зубы.
Рассказывали, в станице Верхнеозерной забрали двух офицеров Михайловых, а их отец, генерал Михайлов, скрылся в казахских аулах. На площади собрали народ, большевики говорили так: «Если братья Михайловы не виноваты в организации восстания, то выскажитесь, мы их отпустим, а если виновны, то заберём!». Народ плакал, но никто не вышел чтобы защитить Михайловых и они были казнены. Впоследствии, генерал Михайлов был задержан в станице Причисленской, был судим и расстрелян. В ту же ночь большевики арестовали купца Нагамова Игнатия и священника Василия Ивановича Назарова.
На Нагамова наложили контрибуцию, он выполнил, затем ещё наложили, он выполнил и третий раз выполнил, а потом сказал: «Больше денег и ценностей нет». Нагашова поездом вывезли к казарме Синичкина Вишнёвка и там расстреляли.
Священника не расстреляли – близилось Вербное воскресенье и Пасха, жители двух деревень Нижней и Верхней Чёрной речки вошли в ходатайство перед отрядом – отпустить попа, на это большевики пошли, Назарова освободили, он служил литургию, но был стриженый – застояли его мужики!
Таким образом, жертвой восстания в станице Кондуровка были: атаман Асташкин, купцы Тюмин Григорий и Нагашов Игнатий.
В Кондуровке был псаломщик, высокий красивый мужчина, звали его Василий Егорович. У него была жена высокого роста, на лицо красивая, но ума было не больше, чем у овечки. Она выдала мужа, рассказала кондуровским казачкам, что её Егорушка читает книги с обезьянами, говорит, люди произошли от обезьян. Псаломщик был арестован казачками  и больше не возвратился.
В деревне Ново-Гафарово, что в семи километрах от Нижней Чёрной речки был организован отряд Саиком Баталовым, отряд был из двухсот всадников и они самостоятельно вели борьбу с казаками и белыми. Отряд был хорошо одет, были хорошие кони, всегда они проходили по нашей деревушке и обязательно с песнями на татарском языке.
Семья Саика Баталова жила в деревни Ново-Гафарово. Явились белые из станицы Красногорской, приказали жене Саика Баталова выйти из дома, из вещей ничего не дали. В её присутствии сожгли дом, а когда явился Саик, он своим отрядом сжёг всю Красногорскую станицу.
Весной в 1918 году я и зять пахали в Япар-Бергане, были проливные дожди, дождь не давал работать, а ночами шла орудийная перестрелка, народ не спал.
К стану подъезжали всадники в ночное время, спрашивали: «Были тут красные?» Если сказать – были, не знай, на кого нападёшь, а то и шомполов надают! Поэтому собрались несколько станов и организовали ночную охрану лошадей, их стали меньше беспокоить. Таким образом, весь 1918 год и до августа 1919 года наши деревушки находились между двух огней, снабжали фуражом и белых и красных и всегда жили под страхом от своих же людей, знающих друг друга. Белые из близких станиц: Кондуровка, Жёлтое, Алабайтал, Гирьял, Верхнеозерное, Донское, Красногор, Черкассы и других, часто посещали наши деревни и некоторые из них занимались мародёрством и на глазах забирали скот, снимали валеную обувь, полушубки.
Из Верхнеозерного пришли к нам во двор, один из них сказал: «Тётя Марфа, руби двух кур и вари лапшу», мать ответила: «Миша, ведь жалко, они начали нестись, зиму прокормили!». Миша пригрозил: «Мы тебе отсекём голову, тётя Марфа, будут ли тебе нужны куры?». Миша зашёл в сарай, поймал двух кур, отрубил им головы и мать варила лапшу на семь человек, накормила их и эти мародёры уехали и больше не появлялись.
В 1918 году, весной, только что немного сошла вода Сакмары, на железной дороге против хутора Нижней Чёрной речки сгорела железнодорожная казарма, её сожгли казаки. В это же время была белыми сожжена станция Чебеньки, она была построена в 32 1913-1914 гг. по типу, как станция Дубиновка.
Казаки передвигались: зацепят … к хвосту лошади и тащат на станцию, этот случай я видел на перегоне станций Кондуровка и Жёлтая.

 

1919 ГОД

Зимой, в январе месяце 1919 года, на нашу бедную деревню нахлынули белые, по домам начались обыски, находили тёплую одежду, обувь забирали безоговорочно, а если кто сопротивлялся, пороли плетьми. Мало было охотников попасть под плеть, что требовали станичники, то и отдавали. Они самовольно заходили в амбары, забирали фураж для лошадей и никто не имел права сказать или возразить, приходилось отдавать ключи от амбаров и улыбаться, иначе припишут сочувствующего большевикам.
В 1918-1919 гг. народ замучили подводами, мобилизовали насильно, старосте или председателю Сельского Совета давалась развёрстка – на такое-то число предоставить энное количество подвод и безоговорочно предоставлялось. Некоторым приходилось быть в подводах по месяцу и более, были случаи, бросали лошадей, приходили домой без лошади, лишь бы самому спастись.
Моя сестра Ирина целый месяц была в подводах, в хуторе  все были обеспокоены, она была с подводой в станице Красногор, подвозила ящики со снарядами и так было до августа месяца 1919 года.
Наш хутор побаивался белых и потому, что из нашего хутора были в красных, за большевиков, как, например: Марковский Андрей Петрович, Марковский Егор Леонтьевич, Сороколетов Фёдор Михайлович, Козлов Игнашка, Дитченко Алексей Тихонович и другие.
В эти годы нельзя было ходить в церковь в станицу Кондуровку: взрослые, молодёжь научали подростков бить «музланов» и лично меня около ограды церкви дважды колотили лишь потому, чтобы «музлан» не появлялся около храма Господня.
Мой отец был верующим крестьянином, просто до фанатизма, посылал меня в праздники молиться и я ходил, большинство с соседом Васькой Юрьевым, вот нас и колотили, а однажды пришли покарябанные и я отцу заявил, что казара побила меня и рассказал кто и кто научил. Отец не поверил мне, спросил Ваську и он был покарябанным, только тогда пошёл, заявил станичному атаману и попу: «Почему детей отлучают от церкви?».
Однажды, я и Васька решили отомстить драчунам, на быках вечером ехали станичники из Кондуровки, заметив драчуна на возу, мы, задами вышли на перёд к дому Парфёна Петровича Иванова и палками излупили драчуна-забияку, это так было внезапно, что на нас никакого подозрения не было, пока с передних возов прибежали мужики, мы скрылись. Вот уже с детей и подростков начиналась вражда, казаки имели свои собственные дома на своей собственной земле, у мужиков этого не было. И если кто-либо попадает на улицу из парней в чужую станицу или хутор – тоже без драки не обходилось, так намнут бока и спрашивать не было с кого!
В январе или феврале 1919 года нашу деревушку удерживали белые, были расставлены посты, появились ещё какие-то «народники»,  все они были пешие, имели пулемёты, одеты были хорошо, по-зимнему, в белых фетровых валенках, обшитых жёлтой кожей, они стояли не стороне белых и воевали с красными. Что это был за род войск я описать не могу, да как-то и в нашем хуторе о них не говорили.
Днём завязалась перестрелка со стороны татарской деревни Ново-Гафарово, наступали красные австро-венгры, к этому полку или подразделению присоединился Василий Фёдорович Кузенкин (Грачёв) и на белом коне первым ворвался в наш хутор, оставленный разъезд немедленно ускакал в сторону Верхней Чёрной речки и Кондуровки.
По настоянию Кузенкина красные мадьяры начали наступать на Кондуровку, здесь открытая площадка между гор и рекой Сакмарой.
Вслед за бойцами шёл обоз и тоже вышел на площадку, белые отчаянно защищались, шла только ружейная и пулеметная перестрелка и то мадьяры потеряли ранеными восемнадцать человек, перевязочный пункт был на квартире Капустиных. Раненых на подводах отправляли на станцию Жёлтая.
Я, например, всё время вертелся около обоза, где русские гумна, Васька Русяев залез на омёт и тут же поймал пулю, его ранило в область скулы и его тоже перевязали.
С темнотой было приказано всем жителям закрыть окна, чтобы не было света. У нас обедал какой-то главный начальник этого отряда, всё спрашивал, как далеко Орск и рассматривал карту.
Ночь прошла спокойно, перестрелки не было, белые отступили и мадьяры продолжили путь дальше, больше в нашем хуторе боёв не было.
Мы, подростки, на второй день вышли на поле боя, много набрали гильз от патронов, кусков мыла и перевязочного материала.

 

РАССТРЕЛ ТАТАРИНА

Перед отъездом отряда, утром, два мадьяра провели татарина, я и Митька Чувашинов играли в козны на улице и не заметили как подошли военные, сопровождая арестованного. Мы не успели сойти с дороги, застыли на месте, военные прошли, мы наблюдали, как они вышли на окраину деревни и расстреляли этого татарина, он лежал от нас в стах метрах, не более. Военные удалились, мы пошли посмотреть; человек лежал в пиджаке, белых валенках, шапка была отброшена, его заносило позёмкой.
Впоследствии говорили, что этот татарин служил белым и красным, сам он из деревни Ново-Гафарово, труп находился долго неубранным, а затем приезжала за трупом русская женщина и горько плакала.

 

ОТСТУПЛЕНИЕ БЕЖЕНЦЕВ

Через нашу деревушку зимой в 1918-1919 гг. много проехало отступающих буржуев, некоторые дни подряд проходило 150-200 подвод. Говорили, что государственные чиновники центральных городов уезжали в Китай и путь был избран на Орск, а затем на Усть-Каменогорск.
Отступление шло не менее трёх месяцев; были запряжены санки парой лошадей, на санках два-три человека в хороших тулупах, а из вещей ничего, имелись небольшие сундучки. Иногда они в хуторе останавливались, кормили лошадей, покупали фураж, заказывали обеды, но крестьяне были в покое – их не обижали, платили деньги или рассчитывались какими-либо тряпками.

 

ВЕСНА 1919 ГОДА

Весна обещала быть хорошей, шли дожди, зеленела трава, распускались деревья, крестьяне радовались этому. В поля на пашню выехали крестьяне, отец и я сеяли пшеницу в поле Япан-Берган и около Дрожжиновой землянки.
На Егорьев день, по старому стилю 23 апреля, выпал утром снег, так стало холодно, всходы покрылись снегом, народ напугался: как бы они не испортились, но к обеду всё растаяло и установилось тепло.
Находясь в балагане, отец мне объявил, что он меня нанял в работники пасти скот к Ивану Сергеевичу Марычеву, который имел собственной земли двести десятин и проживал в Вершине Ямана, выше Белого родника.
Отец убеждал меня, что он никогда скот не пас (в то время это было позорным явлением), но сказал, что если Господь Бог уродит хлебушка, мы поправим свое положение, так как мне нужно справить одежду и отдать меня учиться в семинарию в город Оренбург. Отец не знал, что эти богоугодные заведения были уже закрыты. Я никогда не выходил из воли отца и охотно согласился и этим же днём ушёл к Марычеву. На прощание отец сказал, что жить буду до заговенья, Марычев посеет мне тридцать сажен пшеницы, по окончанию работы даст пять овчин на шубу, справит валенки, даст белья и рубашку со штанами. К полудню я пришёл в дом Марычева. В доме находился Иван Сергеевич и кушал из стакана пресное молоко. Прежде всего познакомились с ним, он мне налил в металлическую чашку молока и пригласил кушать, я накрошил белого хлеба и по-волчиному это сожрал. Иван Сергеевич посмотрел мне в глаза и сказал, что из меня будет хороший работник, но я в то время этим словам значения не придавал – вперёд всех наедался!
Я пас скот: коров, овец и телят. Люди они были очень простые, меня допускали к столу, кушали вместе, пищу готовили хорошо, каждый день имелось мясное блюдо. Сам Иван Сергеевич никогда вместе с семьей не кушал, а обязательно после обеда семьи. Семейство их состояло: жена Матрёна Пантелеевна, старушка-мать, лет семидесяти, женатый сын Федя, сноха Нюра, сын Митя, Ваня и младшая дочь Клава. Между детей я не разбирался – стелилось на полу всем подряд, только с Клавой никто не хотел рядом спать, она иногда «рыбачила».
Их достояние: шесть лошадей, четыре пары быков, девять голов коров и около сорока голов овец. Работа была не трудная, спокойная, негде было пасти, везде было засеяно, оставались только горы, да Белый родник. В пище не ограничивали, разрешалось брать с собой яйца, булочки и свиное сало. Завтрак был всегда около Белого родника и много раз приходилось угощать Никанора Кузнецова (Конурай), он пас рогатый скот, овец пас Тецков. Я побаивался, как бы мне не смешали овец, поэтому не жалел, угощал их салом и булками.
Ознакомившись с семьёй, я узнал, что у Ивана Сергеевича имелась библиотечка, я начал брать с собой книги писателей Пушкина, Гоголя, Некрасова и басни Крылова. Заметив это, Иван Сергеевич однажды мне сказал: «Ванька, ты учёный пастух!» и предложил мне что-либо прочесть из басен Крылова и объяснить прочитанное. Слушала вся семья, я бойко прочёл и рассказал, что к чему. Затем, Иван Сергеевич спросил где я учился и сколько 37 закончил классов, я рассказал ему. Начал спрашивать про закон Божий и какие я знаю молитвы, я ему прочёл несколько молитв без запинки, меня он похвалил, а на своих сыновей сказал: «А у меня олухи молитв не знают». Федька старшой ответил отцу: «Откудова мы будем знать, ни одного дня не учились в школе, мы у тебя не дети, а работники!»
Затем я похвалился Ивану Сергеевичу, что я умею читать псалтырь на славянском языке и читал покойникам: умерли Крючков Михаил и Атаев Никифор. Правда, я книги все прочитал от корки до корки и хозяин со мной разговаривал как с большим, интересовался всё баснями Крылова. В воскресенье Матрёна Пантелеевна просила почитать сказки братьев Гримм, я читал и все ребята с удовольствием слушали и иногда Иван Сергеевич говорил: «А возможно, с тебя толк будет!».
В 1919 году Марычев посеял сорок десятин, пахали букорями на лошадях и быках. Много было вспахано под осень, земля была рядом, завтракать и обедать ходили домой. Работали сыновья и племянник Афанасий, который с большой семьёй в землянке жил там же, где и Марычев. Афанасий жил очень бедно, дети были маленькие, в комнате было грязно, а жена его только отсыпалась.
Хлеба обещали быть хорошими, обильно проходили осадки, погода радовала, хлеба были хорошие, трава тоже была обильная, но не было покоя крестьянам – продолжалась война и ей конца не видно было. Крестьяне прятали лошадей в лесу и в горах в Сухом долу, чтобы не попасть в подводы и не попасть на глаза белякам, которые также хотели быть дома, они же из крестьян и много разговаривали об урожае и кто его будет убирать.
Со своим скотом я находился в большинстве в долине по речушке Яман, так её называли, ко мне подъезжали казачьи разъезды, спрашивали: «Кто ты будешь и кому принадлежит скот?», я смело отвечал, а когда они только отъезжали, я заводил любимые песни – слава богу, отделался благополучно, уехали, носи вас чёрт подальше!
Иван Сергеевич был нейтральным: хотя бы он слово вымолвил за белых или красных, поступал умно, а когда к нему заезжали выпить самогону, он его не жалел. Был большой самогонный аппарат: входило в бочку восемнадцать вёдер барды, нужно представить сколько выходило горючего, самогон Марычев продавал, увозил куда-то в дубовых бочонках, оттуда привозил солдатского старья: рубашки, кальсоны, брюки, палатки.
Дома Марычев жил мало, большой был племник, в семье был скандал: жена и дети все были против него, он пытался убежать от семьи с Натальей Корнеевной Шевцовой, но почему-то желание не осуществилось, он быстро возвратился.
Я радовался: у меня растёт хлеб, заработанный своим трудом, мечтал – будем жить побогаче, отец меня оденет и я поеду в город учиться.
В горах, в июне-июле месяцах, появились частые казачьи разъезды, никогда не было так, чтобы проехали мимо и не спросили, видел ли я красных, я отвечал только правду: проезжали военные, а кто они не знаю, боялся врать, можно было заработать шомполов или плёток.
В июле месяце между станциями Жёлтая и Кондуровка на венце остановились красные большевики и долгое время они стояли, частенько посылали снаряды в горы, а из поймы Ямана тоже отвечали казаки, били из орудия.
Наблюдательный пункт был на горе Гумбетке, проезжавший в поле Кунукиткан Николай Радаев колесом подхватил провод, его задержали белые, хорошо, что пожилые казаки были, не дали избить Николая, а молодежь пыталась дать шомполов, Николай проехал белый, как полотно.
Казачьи разъезды так участились, их можно было видеть 20-30 раз в день и обязательно останавливались около Белого родника, поили лошадей и закусывали. Слышал их разговоры, они тоскавали о доме: «Кто будет убирать дома хлебушек, куда нас судьба закинет, где мы сложим свои головушки?». Казачьи разъезды никогда по хлебу не поедут, а обязательно найдут межник и гуськом проедут поля. По этому видно было, что они из крестьян.
Началась уборка хлебов выборочно. Несмотря на то, что жили от хутора пять километров, в одно утро услышали сильную ружейную стрельбу, били из пулеметов и орудий, а после обеда на горах появились люди: шла цепь, дошли и до меня, это шёл смоленский полк, от Марычева дома отъехало три всадника белых и они были взяты в плен, как видимо, решили сдаться, этих казаков я видел у двора Марычева, когда пригнал скот во двор. Они – обыкновенные крестьяне, разговаривали на «о», ходили свободно по двору, а наутро их не стало.
Вот и закончилась гражданская война и больше мы белых не видели, они были изгнаны в Китай. Настало затишье, народ ликовал, молился богу, что война окончена и зажили мирной жизнью.
Началась уборка обильного урожая, уже бояться было нечего, кругом в деревнях стояли войска, некоторые сознательные солдаты помогали крестьянам убирать хлеб, свозить его на гумна, за это мужики щедро расплачивались: досыта поили самогоном. Марычев развернул торговлю самогоном, меня и Митьку заставлял ночами гнать самогон, жена протестовала и велела мне и Митьке свалить чан с бардой, находившейся в дубняке, за это обещала нам щедро уплатить.
В отсутствие Ивана Сергеевича, мы с Митькой взяли пару быков, впрягли их в ярмо, зацепили верёвками за чан и свалили  его. На утро быки объелись барды и все из семьи узнали, что барды нет, сколько Иван Сергеевич не допытывался, кто свалил чан я отказывался, так же поступил и Митька.
Мой отец хлеб убирал один, мать вязала. Хлеб родился хороший, я уже смирился, стал ожидать срока своей службы, скосили лобогрейкой и мой хлеб, мать и сестра пришли, связали его в снопы.
Была суббота, я пригнал скот во двор рано, полагалось загонять скот с закатом солнца. Меня подозвал хозяин и сказал: «Сейчас же пойдешь домой и скажешь отцу, чтобы рано утром он был  здесь, возьмите четыре пары свободных быков и перевезите свой хлеб из Япар-Бергана».
Мне бабушка навязала узел мяса, передать родителям и помянуть их за здравие, а их родителей за упокой. Мясо было свежее, 40 только что зарезанной яловой тёлки. Пять километров до нашей деревни я и двадцати минут не шёл, очень соскучился по своему хуторишке и бежал до самого двора!
В деревне было весело: играл струнный оркестр у соседей, у Игнатовых, а на улице звучала гармонь и солдаты выводили смазливые припевки.
Постель мне мать приготовила в рыдванке, которая была приготовлена к отъезду. Не было ещё и рассвета, отец и сестра на рыдванке поехали к Марычеву. Семья ещё спала, я разбудил Митьку и предложил, поедет ли он помогать отцу, он с удовольствием согласился и мы, оставив сестру пасти скот, запрягли четыре пары быков и поехали в Япар-Берган за снопами.
Весь урожай мы сложили на пять подвод и как отец был рад в один день свезти хлеб и сложить в кучу! Мне и Митьке было по четырнадцати лет, но мы хорошо помогали отцу, откидывали снопы как перчатки, хлеб был наливной, снопы были тяжёлые. На второе воскресенье и мой хлеб свезли на быках домой. Вороха хлеба лежали во дворе Марычева, ночами молотили, сколько было птицы: гусей, кур, индюшек и свиней, все они кушали пшеницу, их никуда не загоняли, а Марычев продолжал гнать самогонку, гулять, да и любоваться с Наташей.
Шёл октябрь, мне осталось жить дома только неделю, я ждал не только дни, но и часы. Скотина ходила по лесу свободно.
Я, Митька и Федька оделись потеплее, пошли рубить чилигу, мы ходили по Яману, были там на пойме, где стояли орудия и Федька нашёл капсуль, взял его в рот, хотел отвинтить гайку, разобрать капсуль и отдал его мне, он взорвался у меня в руках. Несмотря на то, что я был в шубных варежках, мне ладонь пробило насквозь, были видны жилы, торчали как струны, мелкие осколки были в груди и в бровях.
В ночь, Иван Сергеевич повёз меня в село Чеботарёво к фельдшеру Ивану Михайловичу, приём состоялся только на второй день, я от боли и крика весь распух. Иван Сергеевич оставил меня на квартире знакомых и уехал.
Медик мне дал лекарства, делать примочки, а от этого лекарства мне делалось всё хуже и я всеми ночами ходил, стонал во 41 дворе, не давал заснуть хозяевам. На третий день, вечером, в Чеботарёво прибыла воинская часть, в этом большом доме, где меня поместил Иван Сергеевич остановился лазарет, увидев меня стонущего, обратили внимание, хозяин дома рассказал о случившемся и двое врачей тут же разбинтовали руку, осмотрели, рука была настолько пухлая и прозрачная, что можно было смотреться как в зеркало.
Начали между собой говорить о неправильном лечении, тут же вызвали этого фельдшера, дали такого нагоняя: «Вы могли оставить мальчишку без руки!», тут же сделали операцию: разрезали, выпустили нагноение, а его было много, обработали и уложили в постель и я всю ночь спал и вот эти военные подлечили мне руку. Дали три флакона йода, однако раны мои гноились и я проболел с рукой целый год.
В августе 1920 года отец отвёз меня лечиться в станицу Врхнеозерное к врачу Подмарёву. Будучи на приёме, нужно было удалить осколки, мне привязали руку к столу, на грудь навалились два дюжих казака, а ноги тоже были связаны, пока мне удалили осколки, промыли рану, я описался.
Врач сказал: «Будешь брать в руки что попало, ещё будем также связывать». Через две-три недели раны начали заживать…

 

1920 ГОД. ПОСЛЕРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

Народ в то время переносил большие лишения, государственной торговли не было, не было мануфактуры, сахара, чая, мыла, керосина, народ одевался только в шубы, ткали холсты, шили рубашки, штаны из мешков, в отношении обуви и помина не было, носили лапти и это лишение началось в 1917 году в феврале месяце и окончилось в 1924 году.
Вместо керосина жгли жиры, масло, сало, если нужно посветлее – горело несколько светильников. Вместо сахара применяли  корень солодки, тыкву, до того была дорогая тряпка, что ездили в среднюю Азию, привозили мату, вроде холста, и брали большие деньги.
В 1918 году пачка махорки стоила мешок пшеницы и курильщики покупали махорку и то, потихоньку. В 1919 году все насажали табаку, курили до отвала и продавали его.
Зимой 1919-1920 гг. проходила продразвёрстка, приезжали  представители, ходили по дворам, накладывали контрибуцию, оставляли хлеб на семена и еду, остальное вывозили на станцию Дубиновка.

 

ТИФ

В ноябре месяце в хуторе первая умерла от тифа Евдокия Худякова, а затем вся деревня заразилась и не было такого дома, где бы не было покойника или два покойника. Утром встают и спрашивают друг друга, а кто сегодня ночью умер? Люди не знали, что эта болезнь заразная, кушали с больными из одной чашки, пили воду из одной кружки. Одевались одной одеждой, в которой семье появилась вошь (паразиты) как их трудно было вывести из шерсти шубы или тулупа! И свирепствовала эта болезнь до мая месяца 1920 года.
Никакой врачебной помощи не было, мирились: господь наказал, по принципу: бог родил и бог взял, умирали в своем большинстве, люди нужные в семье, кормильцы, а старики и мало-летки выживали.
У нас в семье болели все: мать умерла 20 февраля по старому стилю, ее хоронили в один день с Федотовым, дедушкой Петаем, отцом Степана Петровича.
Я болел тифом: сыпным, брюшным и возвратным. Священник приезжал каждый день без приглашения и справлял обряды христианства заодно. Даже священник внушал людям, не целуйте в уста труп, но можно ли тёмный народ убедить? Каждый взрослый, старый и малый старались труп поцеловать только в уста. Весной начали выводить вшей из одежды, кто-то задумал илидодумался: клали одежду на землю, около шубы делали вроде вала,  затем делали выход и вши уходили.
Таким образом, я остался несовершеннолетним сиротой, отец был уже старый, болел астмой (в то время называли удушьем), хозяйство уже валилось мне на шею и я под управлением отца выезжал на пашню, сеял хлеб, пахал огороды.
Весна 1920 года не радовала, год был плохой, хлеб не родился. С нами вместе жила вдова – сестра Ирина с девочкой, её мужа убили на войне в 1914 году.
В 1920 году мне сравнялось пятнадцать лет, я уже выглядел полноценным хозяином, у нас было: лошадь одна и вторая трёх лет, масти карей и саврасой, корова чёрной масти, ведёрница.
Пришёл 1921 год, как и все, весной, я выехал пахать без посторонней помощи, был у нас свой цабан «Аксай» нулевой и вот я сам рассевал и пахал и как был рад, что мне это было доверено.
По своей инициативе я поехал на Васильеву речку и посеял тридцать сотен семени подсолнечного, меня хвалили, ну, а я был рад этому.
Хлеба сгорели, из полторы десятины мы набрали пшеницы семь пудов, косить было нечего, пшеницу мы дергали, вот и весь урожай!
Летом, после снятия урожая, отец задумал уехать из Нижней Чёрной речки в Сибирь для того, чтобы спасти свои души от смерти. Вместе с отцом собрались ехать Тарасов Фёдор, Новокрещенов и другие.
Отец продал домишко с надворной постройкой, все огороды, подсолнух продал на корню, взял за подсолнух у Лямина новую телегу и мы уехали.
Нас провожала вся деревня до крутого овражка и мы расстались с деревней. Доехали до Кувандыка, нам ехать рассоветовали и мы остались, купили избёнку на Краснопартизанской улице, около маслопрома. Как будем существовать – этого никто не знал, а дело шло к зиме.
Какую ошибку допустил мои родитель: мы вчетвером обязательно бы прожили, во-первых у нас был хороший огород, много было капусты, огурцов, хорошие были тыквы, я насчитал 120 штук, семь пудов пшеницы, пудов семьдесят семени подсолнечного, люди бросились набирать шиповник, берёзку, катун и свекольник, мы могли бы зарезать двух лошадей, но всего этого отец не учёл, а я был ещё глупышом и никаких советов отцу дать не мог.
Из Кувандыка мы переехали в посёлок Пехотный к родственникам, отец окончательно свалился и лежал без движения, как труп. Затем мы переехали опять в Нижнюю Чёрную речку и 14 сентября по старому стилю отец умер.
Теперь я остался круглой сиротой шестнадцати лет, никаких средств к существованию не было, лошадей продали, деньги потратили на еду. Окончилось счастливое детство, никто меня пожалеть не мог и каждому было только до себя, многие ожидали голодной смерти.
Помощи было ждать неоткуда, народ волновался, что-то ждал, но увы, смерть нависала и каждого предупреждала, ты умрёшь не сегодня, а послезавтра. Смерть я уже видел и сознавал, что такая учесть будет и мне, если я до холодов не выберусь, я ее видел в Кувандыке на вокзале, каждое утро из него вытаскивали десятками мертвецов и увозили на кладбище, транспорт не работал, люди умирали в вокзалах.

 

ПЕРВОЕ МОЁ ПОХОЖДЕНИЕ

Я прятался от неминуемой смерти. Из одежды у меня было: хорошая шуба, смена старого белья и лапти, из продуктов: двадцать одна картошка.
Я был фанатиком как и отец, верил во всё божеское, перед уходом помолился богу, просил  его дать мне счастья добраться до Ташкента, не заболеть, заработать денег, купить хлеба и привезти его голодающей сестре.
Рано утром, 18 ноября 1921 года, помолившись на все четыре стороны, довольно долго поплакал, попрощался в уме с родителями и ушёл в дальний путь. Никто меня не ждал, никто не был рад моему прибытию и все-таки ушёл, оставил двух сестёр. Дорогой от деревушки до Кондуровки я шёл и не видел дороги, плакал, рыдал и приговаривал: «Родимая ты моя мамушка, на кого ты меня бросила и покинула?». Проходя мимо Кондуровской церкви, я перекрестился и вспомнил, что здесь меня крестили, здесь я молился, говел, принимал святые тайны.
Несмотря на всё это, всё же жить хотелось и я рвался к жизни, хорошо осознавал, что может быть мне жить осталось неделю и я голодным умру где-либо под плетнём, не раскаявшись в грехах и не приняв причастия. Вышел я на кондуровскую гору, сел, решил отдохнуть последний раз, посмотреть на свою дорогую родину, свои ненаглядные горы. Плача, я не заметил как съел 21 картошку, не чистив её и без соли и сказал: «А теперь больше нет у меня никакого запаса и я обречён на страшную голодную смерть».
Я уповал на бога, авось он меня пожалеет как круглую сироту и пошёл по направлению в станицу Верхнеозерное. В станицу я пришёл в обед, зашёл к знакомым Красильниковым или Самарцевым, тётушка сказала: «На бобы. Покормим, но сами с харчами живём плохо, вот если хочешь, за 1000 рублей налью тарелку густого борща, без хлеба?». Я согласился, быстро покушал и направился в деревню Надеждинка, что в семи километрах от Верхнеозерной.
Подошёл к реке Урал, которая ещё не имела льда: от краёв замёрзло, лёд, а в середине течение. Близко моста не было, надвигался вечер, посыпалась крупа. Я подошёл к затону, где течение было тихое, снял шубу, постелил на лёд и стал по льду пробираться на ту сторону.
Видимо меня спасла шуба и быстрое движение по льду на животе, я видел как сзади меня образовалась вода, но я быстро от воды удалялся. И, таким образом, оказался на той стороне Урала, поблагодарил Господа Бога.
В Надеждинку я пришёл при огнях, нашёл Мягковых и попросился ночевать, меня опросили, кто я и далеко ли держу путь, потребовали от меня справки от Сельского Совета. Затем, мне было разрешено остаться ночевать, долго расспрашивали про мать и отца и почему я ухожу. Меня хорошо накормили с хлебом и долго вечером поминали моего отца и мать и рассказывали о дружбе с моими родителями. Я переночевал, утром рано пошли убирать скот, шёл небольшой снежок, я помогал давать корм скоту, чистил в сарае. Меня пригласили завтракать и разрешили переночевать еще одну ночь.
На второй день, 20 ноября, я пошёл на хутор № 47, это были Отруба и там жили украинцы, к полудню я достиг этой деревушки и зашёл в первую избу. Старик лежал на печке, двое ребят сидели за столом и играли, в избе было пусто, неуютно и грязно и тут я первый раз в жизни попросил милостыню Христа ради. Хозяин мне ничего не ответил, а сказал: «Хлеба нет, у нас ночевать не пустят, если не найдёшь уюта, приходи, переночуешь у меня на печке».
Я обрадовался этому: хотя бы ночлег обеспечен и пошёл дальше просить милостыню, правда, народ жил зажиточно и мне подавали кусочки, я отвечал хозяевам: «Дай бог вам доброго здоровья, а родителям царствие небесное!».
Почти во всех землянках меня спрашивали, как я забрёл в глухую степь, далеко от железной дороги. Уже вечером я зашёл в большой дом с надворной постройкой, в доме сидели три сапожника: два сына и отец, как я в последствии узнал.
Старший спросил меня откуда я и где думаю остановиться ночевать, я сказал, что в крайней хате меня приглашал старичок. Хозяин мне сказал: «Там останавливаться нельзя, старик занимается людоедством и тебя завтра уже не будет, лучше останься ночевать у нас, мы тебя покормим, а завтра утром проводим!». Я был очень рад этому и благодарил хозяина.
Такого ужина я не видел примерно пять месяцев, затем ребята ушли убирать скот. После мне показали книги, которых оказалось с десяток, из них я выбрал одну забавную книжку: «Робинзон Крузе» и получил разрешение читать. Меня с удовольствием слушали, а старик сказал старухе: «Давай его оставим, он будет за скотиной присматривать, а мы будем шить сапоги!».
Я был бы рад остаться, но старуха не согласилась, говорила: «Будет нехорошо, если у нас будет недостаток хлеба и мы будем     вынуждены проводить его, а куда, на верную гибель?». В этой деревне № 47 я утром набрал кусочков и после обеда ушёл в другую деревню Отруба №48. Там я переночевал у председателя Сельского Совета, здесь никакого приключения не произошло, переночевав, набрал милостыни, перебрался в хохлацкий посёлок Новопокровка. В Новопокровке меня оставил ночевать украинец-баптист, он вечером читал по буквам Евангелие, человек читать не мог, но хорошо разъяснял мне суть писания. Я тоже начал читать Евангелие, он удивился как я читаю, только не мог дать разъяснение прочитанного. Украинец, хозяин дома, примерно ему было лет 30-35, агитировал меня в баптисты и предлагал остаться до собрания (поговорит с братьями и оставит меня). Однако, оставаться было опасно, я это понимал отлично, пойдут бураны и я могу остаться в глухой деревне.
За Уралом народ жил всё же с хлебом и мне щедро подавали чистый хлеб или просяные блины.
В этой Новопокровке я зашёл утром попросить милостыню в большую землянку. В избе, по крестьянскому обычаю, я снял  шапку, окрестил себя и попросил милостыню. Хозяин, уже пожилой, кушал за столом блины с кислым молоком, выслушал меня как я попал в глухую деревню. Затем, хозяин начая меня материть, всячески обзывать: «Вот, проголосовали – долой царя, да здравствует Советская власть, теперь подыхайте!», встал из-за стола, я направился к двери, хозяйка пекла блины, она стала толкать меня в спину, а как только я вышел в сенцы, тётушка мне за пазуху затискала два горячих блина. Я не знаю, что бы могло случиться, если бы я не убрался из избы, возможно, он хотел меня избить и я это не могу забыть. Из Новопокровки я тут же ушёл в деревню Байтарусай, которая была расположена в пяти километрах. Идя в Байтарусай, я шёл, всё не мог забыть обиду, почему именно он сорвал на мне злость, при чём здесь я, ведь я не служил в Советской армии, был молод.
Зайдя на гору, я услышал лай собак, а спустившись, наткнулся на них, но это были волки, они сидели на дороге и выли, я так напугался, следовать не мог, сел на дорожку, назад возвращаться не решался. У меня было такое состояние, я был в таком потрясении! Не помню как я встал и пошёл вперёд, звери, сперва я видел трёх, побежали в сторону, а затем из-под яра выбегали волки, удалялись за первыми и я их насчитал двеннадцать штук. Я не шёл, а бежал, как только спустился вниз – увидел главы церкви, в каких нибудь, трёхстах метрах.
Подойдя к деревне, в переулке, я увидел всадника, он рассказал, что вчера волки зарезали в табуне две коровы и немедленно скрылся от меня, как я узнал, молодежь готовилась к облаве. Был какой-то праздник, я ходил по дворам, мне подавали праздничное, я набрал сумочку, кусочков примерно три-четыре килограмма. Вот в течении пяти дней я кормился подаянием добрых людей, которые мне подавали ради Христа. Больше никогда в жизни я не просил подаяния.

 

ВСТРЕЧА С ТЁТУШКОЙ

На второй день, после, как был в Байтарусае, я пришёл в Мартук и розыскал мою родную тётю Гостищеву Марию Гавриловну, которую я никогда не видел.
Тётушка меня встретила со слезами, но видимо не была рада, потому, что они жили – два старика. Хлеба у них не было, они наготовили много берёзки, мололи её и вся была надежда на корову и она их спасла.
Жили они на кухне, землянку забили, а корова была в сенцах. Закрывались железными засовами, было страшное воровство –  из под рук тащили и делалась попытка подлома стены, с целью украсть корову, но не удалось.
Тётушка много мне поведала о семье, где воспитывался мой  отец и всё-то она вспомнила: их семья состояла из четырёх братьев и двух сестер.
Каких только предложений мне не делалось и пришли к одному – мне немедленно выехать в Ташкент, затем доехать до станции Урсатьевской к Степану Ивановичу Гостищеву, он там работал в то время стрелочником. Но никаких средств не было купить билета, да и поезда ходили от случая к случаю, была транспортная разруха, следовательно, ехать бы мне пришлось только в собачьем ящике. Однако, вряд ли я добрался бы: у меня была шуба хорошая, но обут был в лапти.
Как мне не хотелось ехать, ведь у них в избушке было тепло, а во дворе было холодно – снежок показывался. Был назначен день отъезда и вот, с дядюшкой Гостищевым, я пошёл на вокзал станции Мартук.
Вышли на привокзальную площадь, нам повстречался старичок, который поздоровался с моим дядюшкой и спросил его, куда он держит путь. Дядюшка кратко рассказал своему свату, что он провожает меня с поездом и рассказал ему кто я такой. Собеседник оказался Шестаевым Кириллом, который ответил, что он знает моего отца Михаила Гавриловича и что мы являемся сватьями. Затем, Шестаев Кирила прямо на улице мне сделал предложение остаться у него в работниках и никуда не ехать, что я буду выполнять тяжёлую работу: ухаживать за скотом, за тридцать пять километров возить сено. Спросил меня, что я умею делать, могу ли запрягать лошадей, могу ли я обращаться с быками и могу ли я класть сено на возы, я ему ответил положительно, что я всё могу делать и что мне пошёл семнадцатый год. Шестаев сказал: «Коли согласен, так вот, будет договор: платить мне нечем, будешь хорошо работать, будешь кушать, с голоду не умрёшь!».
Я был рад, что нашёл место и что я буду работать, буду кушать хлеб, останусь живым и тут мысль появилась: проживу голод, вернусь в Нижнюю Чёрную речку. Дядюшка Иван переспросил меня и сказал: «Час добрый!» и я с Шестаевым Кириллом пошёл к ним, а дядюшка Иван Гостищев перекрестился и пошёл к себе.
Дом дедушки Кирилла был крайним, около русских кладбищ – большой саманный дом, в передней избе не было пола, а в зад- ней избе была большая печка, на печку могли уместиться человек 10-12.
Я помню, на один раз отопления мною привозилось 30 штук кизяка. Семья состояла: дедушка и бабушка, сын Алексей с женой Таней и четверо детей, сын Николай с женой Олей и трое детей, дочь Матрёна (незамужняя), приёмыш Елисей Понятов, нянька Полька, внучка и восемнадцатый – я.  Хозяйство: лошадей – шесть голов, быков – восемь голов, коров – две головы, телят – голов пять-шесть и двадцать голов овец. Во дворе стояла конная мельница, имелась молотилка, веялка, лобогрейка, косилка, букарь и плуги.
В отделе был сын Иван Кириллович, работал фельдшером в  Мартуке, а считали его врачом – семейный, имел трёх детей. Второй сын в отделе, Дмитрий Кириллович, жил и работал объезщиком, охранял государственный лес в Белгаине, что за 35 километров от Мартука в степь. Дмитрий был объезщиком ещё и при старом режиме, жил в лесу один с семьёй, он был хороший охотник и кормился в 1921 году только зайчиками, семья состояла из восьми душ.
Пришёл я к Шестаевым, в тот день они делали пельмени, их было так много сделано, что вся печка была уставлена ими. Дед рекомендовал меня как нанятого работника и все взоры были обращены на меня, я же больше обращал внимание на пельмени, забыл когда я их ел.
Сыновья, Алексей и Николай спрашивали меня, кто я и откуда, не вор ли я, но когда дедушка сказал, что он знает моего отца и что мы сватья, а тётя Степанида, Степана Петровича мать, являлась дедушке Кириллу родной сестрой, тогда прекратились допросы. Ещё был задан вопрос, боюсь ли я волков, я ответил, что не из робкого десятка и ничего на свете не боюсь, даже в бане один ночевал.
Меня посадили кушать пельмени, с какой ужасной скоростью я их уничтожал! Дедушка сыновьям сказал: «Он должен работать проворно!».
Вечером этого дня  меня повели во двор и показали порядок  работы: что я должен делать с утра и так началась моя жизнь в работниках, я был вытащен из теплого гнезда в такой кромешный ад. В работе мне все приказывали, все заставляли и я подчинялся, всё выполнял аккуратно и вовремя, не ослушивался, не огрызался, угождал, рад был куску хлеба и боялся, чтобы меня не выгнали – страшная нужда всему научила.
Как только выпал снег и стал хороший санный путь, мне дали четыре быка, два из них: Козёл и Король –  очень умные животные, никогда не сбивались с дороги и это меня спасало. На четырёх быках я всю зиму возил сено. Рано утром, ещё на рассвете, я выезжал в Белгаин, где жил Дмитрий. Начинало темнеть – я приезжал в Белгаин, там меня встречали, ночевал я в тепле, на второй день я производил днёвку: клали в сани сено, затем возы вытаскивали на дорогу летнего тракта и на второй день я с сеном отправлялся в Мартук, приезжал опять поздно вечером.
Таким образом, рейс туда и обратно состоял трое суток. Привозил сено, этой же ночью всё сено с возов нужно покидать на лапас и только тогда получал ужин. А утром нужно убирать скот, возить навоз и что было страшно и тяжело, это качать воду, нужно было напоить весь скот из колодца, а он глубиной шеснадцать метров, и так – всю зимушку.
Год был страшный, ужасный, народ голодал и умирал на улицах, на дорогах и никто голодающим  не оказывал какой-либо помощи.
Когда я выезжал на линию пути, тут же начинали попадаться трупы или замерзающие, в большинстве, попадались казахи, мужчины, женщины, они видимо, шли на вокзал, в райисполком, в надежде найти кусок хлеба.
Как только на дороге – человек, бык ни за что не пойдёт, ждёт меня, фырчит, мотает головой, а как подойдешь к вожаку, он успокаивался и продвигался вперёд.
Приближаешься к человеку, он живой, в памяти, протягивает руку, просит так: «Нан бирсыньч», т.е. – «Дай хлеба!», его берёшь за шиворот, стаскиваешь с дороги и поехали дальше, и таким образом, на расстоянии тридцати пяти километров езды встретишь трёх-пятерых человек умерших и умирающих.
К весне же их так много валялось около дороги, сотнями, а как только оттаяло, люди лежали как снопы вдоль дороги, никто ими не интересовался, а впоследствии мобилизовали население и трупы захоронили там же, где они лежали.
Помню один страшный случай: рано утром я возил навоз на кучу, которая была расположена за избой, на неё я завез на лошади котяшки и свалил их, не видя, на человека, он закричал, встал, наверное, он грелся в куче всю ночь. Когда вылез – он был мокрый, от него валил пар, он страшно стонал, ничего не говорил. Ушёл от кучи недалеко и к завтраку замёрз неподалёку от кучи.
Я видел, как из старого клуба посёлка Мартук вывозили мёртвых детей, грузили их на сани, клали как снопы, затем под бострик и увозили на кладбище…

Одна из любопытных была Татьяна, жена Алексея, она меня потихоньку от всех спрашивала, как я не боюсь, ночами езжу за сеном на расстояние – 35 километров, ведь могут убить и завладеть быками и конечно этого иногда я побаивался, но не сознался что я трус, а куда деваться – раб.
Я Татьяне говорил так: «Ничего я не боюсь, меня никто не тронет, я читаю такие молитвы, ни одна холера не подойдёт, и в самом-то деле я верил в это и знал такие молитвы как «Живые помощи», «Да воскреснет Бог». Когда отъезжал, я заходил в избу, читал эти молитвы и уезжал с Богом.
Однажды, Татьяна попросила меня прочесть хоть одну молитву, я прочёл ей одной, после этого узнали кое-кто из семьи, что я читаю молитвы. Алексей спросил меня: «Где ты научился молитвы читать?», я ему соврал: «Давно знаю, с трёх лет!», на самом деле, я читал эти молитвы, как сейчас дети читают стишки.
Были слышны грабежи, отбирали скот, убивали людей на подводах, дед тоже допытывался, не боюсь ли я, отвечал ему бойко: «Со мной Бог, ничего не случится!» Хозяева побаивались за быков, таких как я было навалом, шли работать за кусок хлеба. И однажды в семье был переполох,  все переживали за меня, меня нашли на пятые сутки. Я возвращался с сеном, выехал километров восемь от Белгаина и поднялся на гору, откуда-то взялся ураган, стало темно, шёл страшный снег и сногсшибательный ветер, быки встали, глаза им залепило и не видно было вольного света. Я тоже напугался и не знал, что мне делать, ехать было некуда, остаться на дороге – неминуемая гибель.
От меня в километре на реке Курала был аул казахский, жило там три двора, я слышал лай собак и решил уйти в аул и тоже читал молитвы. Быков я распряг, налыги запутал за рога и сам отправился по направлению лая собак и что вы думаете, быки тоже пошли за мной, видимо чуяли гибель, да так за мной торопились, прямо наступали на пятки!
До аула я добрался скоро, снег был жёсткий, а быки шли по брюху, я наткнулся на трубу, нащупал тёплый воздух и начал кричать в трубу, казахского языка я не знал, мне начали откликаться с противоположной стороны, я добрался туда, мне была открыта дверь и я попал к людям, бычок Козёл на передних коленях добрался до дверей и все четыре быка добрались до двери и были впущены в сарай и обеспечены кормами.
Ночевал я у этих простых людей две ночи и рад был: я ушёл от гибели и спас быков. Хозяева крепко переживали, они тоже, видимо, не спали, ведь нешуточное дело –  две тонны мяса, четыре быка могли бы погибнуть.
На третьи сутки рано утром ветер стих, а с рассветом мы увидели двух всадников, которые ехали по направлению к аулу, из всадников я узнал деда и Николая, они подъехали и старого казаха спросили, не видели ли они человека и четырёх быков, вон стоит сено, возы, а человека и быков нет. Казах их обрадовал,  сказал: «Человек у нас, жив, сохранились и быки». Дед Шестаев от радости прослезился, поцеловал меня и спросил меня как я сообразил уйти в аул, я отвечал: «Читал молитвы и Бог дал памяти!» и мне в этом верили, после этого мне доверия стало больше.
Когда приехали с сеном вечером, меня торжественно встретила семья Шестаевых. И таким образом, я втянулся в тяжёлую физическую работу и выполнял её аккуратно, старался угодить всем и даже тем кто ещё в избе сидел на горшке и не умел выговаривать, а горшок велел выносить.

 

КАК Я ПОЛУЧИЛ ДОВЕРИЕ И ОБЛЕГЧИЛ СВОЙ ТРУД

Рядом с Шестаевыми жил второй брат – Захар, у него было два сына: Василий и Павел и одна дочь Паша. Василий выкупил вагон, собрал денег и уехал в Ташкент за хлебом, вернулся он в Мартук через полтора месяца больным, как видно, тифом и будучи дома, скоро скончался: большое горе старику Захару, жене Василия, а также скорбили все Шестаевы. Пришёл дед Кирилл домой, рассказал: тело обмыли, нашли псалтырь, а читать его некому. Вот тут я и объявился, сказал деду, что я умею читать на славянском языке, в семье все обратили внимание на меня, подумали что я лгу, пересматривались, я со всей решительностью заверил их что я грамотный: пишу и читаю неплохо на русском и славянском языках.
Дед распорядился сейчас же мне собраться, я собрался и пошёл с дедом, а скотину убирать дед поручил сыновьям, а вечером все к покойнику. Как я был рад хотя бы три-четыре часа отдохнуть от непосильного труда, столько скота нужно было напоить из колодца, который в глубину шеснадцать метров! Вечером пришли все, я начал читать громко, соблюдая все знаки, становился на колени, кланялся в сторону образов и пел «Со святыми упокой», всем присутствующим разъяснил, что они тоже должны стоять на коленях и вместе со мной петь. И таким образом я часа четыре читал, устал, сел отдохнуть, ко мне подошёл Николай и Алексей, спрашивали меня когда же я научился читать и так удивлялись почему они не знали.
Таким образом, двое суток я отдыхал, читая, меня кормили отдельно,  давали много урюка и просили читать и читать. Поcле похорон Василия, мне стало больше доверия и легче работать, ведь из этой семьи никто не знал как расписаться, как прочитать письмо.
Мне нашли большую книгу под заглавием: «Жития святых», вечером все садились к столу и слушали как святых мучили и до того заинтересовались, что они мне помогали убирать скот, с тем расчетом, чтобы я пораньше приступил к чтению.
Читал художественную литературу: «Путешествие капитана Гаттераса», «Робинзона Крузе», «Волшебную лампу Алладина» и др. Это нравилось и снохам, я иногда получал пирожок, блинок кроме обеда. Я никогда, можно сказать, голодным не был, успевал кушать за троих, меня кричали к обеду тогда, когда вся семья была за столом, я забегал, быстро сбрасывал шубу, на ходу крестился и меня пропускали в передний угол, ложка всегда была при мне в голенище сапога или валенка. Какая бы ни была пища, она для меня горячей не была, вот  этой хваткой, видимо, я сохранял себя, чувствовал неплохую силу. Конечно, надо мной смеялись и только одна Татьяна всех упрекала: «Попробовали бы вы столько поработать, с темна до темна!» Иногда в праздник видишь: женщины готовят, округ них околачиваются дети, мужья: тот схватит кусочек, другой схватит, а мне не было этого кусочка, только, что к столу. В гости приглашали батюшку (попа) с матушкой, в это время я не должен быть дома, уходил к старикам Гостищевым.
Меня звали «Каргала» и, видимо, было за что, если варежки у меня намокали, я бежал в избу и брал чьи попало, сухие брал, а свои клал на печку. Если кому нужно было найти свои чулки, то искали у меня и я безропотно возвращал, как будто ничего не случилось. Меня ругали, а я молчал.
На масленицу к Шестаевым пришли мой крёстный и Алексей, крёстного поместили у Захара, а Алексея оставили со мной, но он был слабым, не работал, только гонял лошадей на приводе. Начали вести разговор – Алексея оставить, а меня проводить, но тут Николай вступился, нужно, говорит, крест иметь, столько  Ванька перевёз сена, в такие холода, страшные бураны, я видел, говорит Николай, как они работают, видимо, маленького – хвали, а на большего – вали! (я был выше Алексея). И так я остался, близилась весна.
На станцию Мартук начали поступать эшелоны хлеба из Америки, начало поступать продовольствие. Шестаевы много получили хлеба на посев и на нас сирот они в 1922 году посеяли восемьдесят гектаров хлеба, а почему? Да хлеб Америка распределять поручила врачам и священникам, а у них был врачом сын Иван Кириллович, да и поп был частым гостем.
Весна 1922 года была очень хорошая, теплая, каждый день шли тёплые грозовые дожди, но кратковременные, трава и всходы росли бурно, а народ все же продолжал умирать с голоду.
Я пахал на быках двухлемешным цабаном: до обеда одна смена – две пары быков, после обеда вторая смена –  две пары быков, а мои ноги всё одни и те же. Николай был несознательный и страшный трус: ночью пасёт быков и меня беспокоит в ночь несколько раз – быки отойдут, он меня поднимает, иди с ним, а потом опять ложись, а сам ни одной борозды не прошёл.
Сев двигался к концу, сеяли восемь гектаров гороха, Николай таскал меня всю ночь, а затем распорядился на рассвете гнать быков за два километра на водопой и обратно до рассвета пригнать к стану, а сам ушёл спать.
Я, помню, гнал быков, упал и заснул, быки сами сходили, напились и возвращались к стану, но было уже светло, Николай подъехал на лошади верхом и ударил меня бычьим кнутом, заметка на губах и сейчас осталась, я как змей взвился, не своим голосом закричал, однако стал запрягать и начал пахать. Не был приглашён к завтраку и обеду, в полдень закончили пашню и уехали домой, это было под религиозный праздник Вознесение.
Как было мне скорбно, за что меня обидели, нанесли побои, тут я вспомнил про отца, свою мать, своё семейство, как меня жалели  и весь день проплакал.
Приехали домой, моё дело – отпрячь быков и гнать на пастбище. Дед увидел заплаканные мои глаза, рассечённые кнутом губы, спрашивал в чём дело, я ему рассказал, он поругал Николая, а Николай ехидно улыбался. Я от обиды угнал быков подальше от дома и вдоволь наплакался и кушать за целый день не хотел.
Поздно вечером под Вознесенье я пригнал быков, привязал их и сам потихоньку от всех пошёл с жалобой к тётушке. Там меня покормили, я долго сидел, не мог успокоиться – как обидно, столько я всего переделал, служил честно и меня избили.
Ушёл я от дяди перед рассветом, Гостищев рассказал, сколько они работников обижали: человек отработает год и его провожали ни с чем – австриец военнопленный проработал четыре года, ему дали на дорогу, он плакал.
Дядя поднял дух мне, настойчиво посоветовал бежать от Шестаевых и немедленно.
Все спали, я вошёл в кладовую, отломил полбуханки хлеба, отвязал быков и лошадей и всех угнал пасти к Илеку и не приходил до самой ночи, мне не хотелось возвращаться в это логово, я не «переваривал» Николая; вся семья мне сочувствовала, а Николай улыбался и был доволен своим героизмом. Пригнав скот, я привязал его и так же незаметно ушёл к Гостищеву, а меня стали искали ужинать, но не нашли. Дед забеспокоился: «Не ел на Вознесение, угнал скот пасти – не ел и ужинать не пришёл.»
Ходил я невеселый, ни с кем не разговаривал: спросят – скажу, что делать – я делаю и большинству в степи стерегу скот. Крёстный и Алексей пасли мартукский табун, а деньги за пастьбу получали Шестаевы.
Я был рад куда угодно уйти, уехать, убежать в уединение, чтобы не видеть несправедливости. Подходит Николай и говорит: «Везде трава в рост человека, давай поедем, накосим траву и ночуй дома, чать тебе надоело в степи, дальше будешь жить – мы тебе дадим десятину хлеба, осенью оденем, обуем и поедешь домой. Я ответил: «Никто там меня не ждёт!» и взял косу, косить я умел быстро, накосил травы, а приехали домой, Николай отцу говорит: «Как Ванька хорошо косит, я думал он косы не видел, но ошибся.»
Троицын день – три дня праздника, меня с быками отдают брату Ивану, врачу, чтобы я ему спахал землю под просо и кукурузу, я был рад пойти к Ивану и пахать хоть недолго, он меня так хорошо кормил, а жена его стелила мне постель и укладывала на белую простынь, врач сам пас быков ночью.

 

ПОБЕГ

Хлеба были обильные очень, высокие, чистые, погода благоприятствовала, травы росли – не пройти по улицам! Я на бричке вечером поехал, накосил травы, затем пошёл к Гостищевым, попрощался с ними и решил этой ночью покинуть дом Шестаевых, чтобы больше не видеть такой обиды и не видеть этого негодяя Николая. Тётя и дядя мне советовали уйти от Шестаевых, но ничего не брать чужого, а только своё.
В доме Шестаевых все улеглись спать, только свора собак крутилась около меня. Я вошёл в мельниц, насыпал килограммов пять пшеничной муки в кладовке, взял большую буханку хлеба. Однако, только я  отлучился на несколько минут, собаки буханку хлеба слопали, я зашёл в кладовую, ещё взял одну и осторожно направился на станцию Мартук. Все спали.
На вокзале стоял поезд товарный в сторону Оренбурга, я сел на  тормозную площадку и поезд быстро отправился. Как я был рад вырвался на свободу! Доехал до станции Яйсан, поезд остановился и я решил идти пешком в Беляевку, а затем в Чёрную речку.
Дежурный стрелочник показал мне направление дороги и я отправился с такой радостью: шёл вприпрыжку, под горку бегом и на рассвете пришёл в хохлацкую деревню Веринская, это сорок километров. Ноги у меня были подготовленные, я не ощущал усталости потому, что в сутки ходил по 17 часов. К полудню я был в селе Беляевка и на реке Урал около парома я встретил деда Зины Федотовой, Ивана Васильевича Наумова, который мне поведал новости, что сестра Мария жива, а сестра Ирина умерла и ещё не закатилось солнце, я был на своей родине – Нижней Чёрной речке. Таким образом, я уложился за 20 часов пройти 100 километров.
Пришёл домой, а здесь мне никто рад не был, каждый жил для себя, ожидали большого хлеба, а всё ещё голодали, но травы ели вдоволь, поспел и зелёный лук.
Сестры Ирины не было, она скончалась в марте 1922 года и похоронена без гроба на старом кладбище.
Три дня отболели у меня ноги, затем я ушёл, куда мои глаза глядят, пошёл по направлению в Соль-Илецк. В пути следования в деревне Сердюковки я нанялся пасти табун, очень продешевил хлеба, я мог заработать 100 пудов, а что на них купишь, я у общества попросил дополнительно мне справить шубу, валенки и рубашки с брюками, мне в этом было отказано. Я пропас 17 дней, затем ушёл в Илецк. Там я нашёл родственников: двоюродной сестры дочь, с первых дней поступил работать: уничтожали сусликов ядохимикатами, а затем начался сенокос, пошёл поденно косить сено жителям выселок Пчельник.
Косил я на пару с девушкой, она хорошо косила и мы по дворам кушали и, таким образом, проработали недели две. Работа была к концу, начали убирать хлеб выборочно, я после косьбы искупался в речушки Елшанка и заболел, сам не знал чем заболел: воспалением легких или тифом.
Родственница, у которой я остановился, с братишкой Моисеевым Павлом уходили жать хлеб, а я оставался во дворе без надзора, какая-то старушка всё время приносила мне пить и около меня стояло небольшое ведёрко и ковш, когда я приходил в память, я с жадностью выпивал ковш воды.
Я получил от ары маиса, сгущённое молоко, кишмиш, сахар, но не успел его употребить, мне стало тяжело, я попросил племянницу пригласить священника, она пригласила попа, он меня в сенях исповедовал и причастил, потребовал денег, они у меня были и племянница уплатила.
На второй день пришли два соседа: один из них Колесников Серёжа, второй, председатель Сельского Совета Никитин. Я лежу и слушаю, речь идёт обо мне, Никитин говорит: «А если умрёт, как будем делать?», Сергей ответил: «Он много работал и ему многие не уплатили, соберём деньги, наймём вырыть могилу и схороним»
Как мне тяжело это было слушать, я был ещё живой, а меня хоронили! Не смотря на то, что жилось хуже пса, всё же умирать не хотелось.
И что же вы думаете, я ожил, меня потянуло на еду, я начал поправляться. Кушать у меня было что, я направился к врачу Чернову, уплатил за приём, он мне ничего не дал, а посоветовал пойти к парикмахеру, снять волосы с головы, в них было много паразитов, затем пойти на солёное озеро, снять с себя одежду, погрузить всё в озеро и купаться пока не надоест. За два дня я полностью освободился от этого гнуса. На рынок пришёл подстригаться – парикмахер не хочет меня оболванивать, я плачу деньги вдвое больше, чем стоит – он не берёт! Я подошёл к пьяным мужикам, которые продавали арбузы, пожаловался им, они заступились за меня, заставили парикмахера обработать меня.
Когда я шёл в Илецк, остановился ночевать на станции Ак-Булак, спал под диваном в зале ожидания, рано утром нас сторож направил метёлкой, в это время у меня был украден кусочек мыла, я об этом мыле горько плакал.
Утром, шагая на базар, около щитов железной дороги я заметил двух парней, они позвали меня к себе и предложили покушать курицу, я с большим удовольствием покушал. Затем, спросили меня: «Ты воровать умеешь?»,  я ответил: «Нет», тогда один из них сказал: «Мы в Ташкенте жили хорошо, вот сегодня пойдём на базар, смотри за нами, близко не подходи, сегодня мы должны хорошо заработать!»
Придя на базар, они подходили к мелочникам, которые продавали всякую дрянь, продавались и деньги старой чеканки и вот один из моих друзей, вновь испечённых, начал рядиться сколько стоит серебряный рубль и как-то уловчился и спустил его в рукав, затем подошёл ко второму продавцу и продал его, здесь видимо заметили, поймали этого ловкача, да так били: поднимали вверх и бросали на пол, он был весь окровавлен, я немедленно бежал на вокзал и уехал в Илецк.
Я быстро поправлялся, кушал хорошо, разыскал в Илецке тётушку, жену моего дяди Кузьмы, она меня знала, была у нас в 1918 году.
Тётка Прасковья жила в своем доме на улице Калининской, 54, меня приняла, но спать и отдыхать мне было указано на погребке. Я снёс продукты, их было у меня достаточно, тётка варила мне маис, я ел очень много арбузов.
Тётка устроила меня работать, дала тележку, я ездил на базар, покупал арбузы и возил их на вокзал к пассажирским поездам, их хорошо брали, на рынке стоил арбуз 500 рублей, а у поезда 1000 рублей, затем шёл на вокзал, кушал борщ с мясом: печёнкой, сердцем и лёгкое с горлом. Меня кормила тётушка Варя и я быстро сделался сильным, почувствовал себя хорошо, приобрёл штаны и рубашку.
Время шло, наступил четвёртый квартал августа месяца, как только я стал выглядеть хорошо, ко мне к погребке начали приходить девочки, они сидели на брёвнах, вязали кружева и пели хорошие песни, например: «В саду при долине», спрашивали меня откуда я, как попал в Илецк, не являюсь ли я шпаной. Я им тоже пел песни какие знал и они мне помогали. Находили книги, я им читал, они с удовольствием слушали.
Однажды, поздно вечером, я находился около Илецкого резервуара, у меня было два не проданных арбуза, пришёл поезд, арбузы я продал и уже шёл к вокзалу, как мне попались две женщины и одна из них сильно стонала, её спрашивали женщины: «Что с тобой?», она отвечала: «Болят зубы.»
Выйдя за вокзал, они присели, с ними было мешка 4-5 яблок, я подошёл к ним и тоже спросил: «Что с вами?»  и предложил заговорить зубы. Тётушка с удовольствием доверилась мне, я умел заговаривать, меня научила покойница-мать, спросил как звать, пошептал и немедленно ушёл.
Рано утром я был уже на вокзале с арбузами, сначала возил по два-три арбуза, а затем десятками, этих женщин я встретил, больная зубами узнала меня, кричит: «Парень, постой!» Подходил поезд из Ташкента, я все арбузы продал и подошёл к женщинам, больная благодарила меня и рассказала мне, что не прошло и двух часов после заговора, зубы перестали болеть и она ночь спала. Предлагала мне уплатить, я не смел взять, тогда она мне дала яблок, примерно около ведра, это я взял. Женщины были из станицы Ветлянка, ожидали подводы. Так я заделался лекарем.
Яблоками я угостил тётю Прасковью, её дочь и внука, а также девочек, которые ко мне ходили, здесь тётя мне разрешила входить в их комнаты, убедилась, что я полностью здоров и нет на мне паразитов.
Затем, тётушка Прасковья мне предложила жениться, против неё в хорошем доме жили огородники-греки, настаивала пойти к ним в зятья, не были против и родители, а невесту и не спрашивали, узнали об этом её подруги, шутили, а невеста только краснела и говорила: «Ну вас!» На этот шаг я не решился, мне только сравнялось 17 лет, пошёл восемнадцатый.
На эти арбузы я немного прибарахлился: купил белья, фуражку и ботинки.
Вечером, сижу с двумя дынями, ко мне подошёл пожилой мужчина лет 55 с мальчиком, спросил меня кто я, я ему сказал, этот мужчина назвался Садчиковым и рассказал, что он знает моего отца, когда-то жили вместе на Ташкентской улице.
Садчиков рассказал мне: он едет с внучком к сыну, его сын работает председателем коммуны недалеко от железной дороги, остановка поезда на станции Чашкан. Предложил мне ехать с ним, он устроит меня на работу к сыну в коммуну. Я попросил Садчикова подождать, отвёз тележку, сказал тёте, что еду устраиваться, а за барахлом приеду позднее.
Тётушка не была спокойна, говорила мне: «Поезжай, я окончательно договорюсь с греками, мне хочется, чтобы она была моей снохой, люблю эту девушку, она очень работящая и тебе будет с ней хорошо, а умрут старики, дом останется по наследству вам!»
Придя на вокзал, я разыскал старика и его внука Осташку и на товарном поезде к рассвету мы уехали на станцию Чашкан. От неё в четырёх километрах расположена деревня Казанка,  вот в  эту деревню мы втроём пошли и зашли в дом Гаврилова Якова, к его свату, за его сыном была замужем их дочь Татьяна.
Хозяйка дома, пожилая женщина, хорошо встретила свата, внучка Осташку, а меня плохо разглядела, она была слаба на зрение, а затем спросила кто третий, сват её, Садчиков рассказал обо мне. Хозяйка дома возилась с тестом и делала вареники, накормила нас, а затем начала спрашивать меня, кто отец, мать, где жили, я сказал, что осиротел, матери и отца у меня нет.
Тётя Даша выслушала свата и меня, заплакала, говорит мне: «Сынок, я твоего отца знаю, мы жили вместе в поселке Мёртвые Соли, твой отец был красавец, я его любила, он был мой ухажёр, уходил в армию, просил меня, жди, поженимся, а я, дура, не дождалась, вышла за нелюбимого!»
Затем, наказывала мне: «Будешь работать в коммуне, живи у дочери Татьяны, они живут в кибитке, вот с Осташкой будешь спать», а свату сказала, чтобы он передал разговор Татьяне.
Пришли в коммуну, шла молотьба, Кузьма нашёл мне работу, возить на кухню воду и помогать кухаркам, назначил мне цену – 10 фунтов пшеницы в день. Жить меня оставили у Татьяны, я возил воду, помогал кухаркам и получал каждый день, что повкуснее, для своих мужей и председателя готовилось отдельно. Отработал я 11 дней в коммуне, Татьяна мне сказала, чтобы я пошёл в работники к её отцу и матери Якову и Дарье, я охотно согласился и нанялся работать к Гавриловым.
Скота у них было немного: две лошади, две коровы, десяток овец и птица, с этой работой я хорошо справлялся, тётя Даша меня любила, я ей всегда помогал. Она плохо видела, я приносил ей кизяк, клал в печь, носил воды, выгребал золу, за это я получал, как говорят, первый блин.
Договорились работать год: за это Гаврилов  мне посеет десятину пшеницы, одежда и обувь вся их. Гавриловы поступили честно, они мне дали и будничное и праздничное, у них хранилась одежда умершего сына и я её одевал в праздничные дни.
Если я прошатаюсь на улице допоздна, то мне ужин обязательно был оставлен и неплохой ужин, всегда отдельно от дочери Маньки, ей меньше, а мне больше.
Я всегда, приходя домой, прежде всего заходил к лошадям, предложу им воды и свежего сена, всё очищу, также и у остальной скотины и только тогда тихонько заходил домой. Тётя Даша окликивала: «Это ты, Ванька?», я отзывался, тогда она начинала спрашивать: «Где ты, кобель, был так долго, не видел ли сучку Маньку, где она подлюка шатается?» Потом вставала вставала топить печь, а мне предлагала ложиться на печку.
Старик Яков был глухой, он тоже встанет, пойдёт во двор, посмотрит, а лошади убраны, напоены, весь скот кушает свежее сено, приходит и говорит: «Подлец, хитрый, всю скотину убрал, нечего там делать!», а тётя Даша распоряжалась: «Пусть поспит дольше, он сирота, пожалеть его некому, на завтрак не будить, выдрыхнется, пожрёт!»
Маньку, свою дочь, за опоздание часто трепала за волосы, тогда она стала ходить домой только со мной.
У этих людей жилось мне неплохо, я жил как дома и чувствовал себя хозяином.
С девчатами я ходил на спевку в дом священника, пели под  физгармонь, готовились к большим праздникам. Однажды, к моему хозяину пришёл священник отец Василий и спросил: «Кто у тебя живет?», хозяин ответил: «Работник» Священник начал просить Якова не запрещать работнику ходить на спевки –  делаем святое дело, нужно к пасхе сколотить хор, разреши во спасение своей души!  Так передала мне тётя Даша.
Пришёл я со двора, дядя Яков мне сказал и настойчиво: «Ванька, ходи на спевку, был батюшка и просил меня чтобы я не возражал. Ходи, учись, доброе дело и для тебя и для нас со старухой, за скотом, где надо, ухаживать буду сам!» Ну как не пойти, там молодёжь, где же больше получить развлечение, как не там?
К священнику ходил коммунист с супругой, заведующий арой, они вместе были на спевке и очень хорошо пели и гуляли, этот коммунист не был религиозным, а вот знаком был с попом.
В чистый четверг мы были на клиросе, так называется стояние, когда гробницу Иисуса Христа выносят среди церкви. Священник и коммунист, вдвоем, по нотам пели «Превосходящий разбойник», ну так хорошо, затем этот коммунист взял под ручку жену и ушёл из церкви.
В моей жизни, с 1922 по 1923 год, было всё, нет никакого сравнения с хозяевами Шестаевыми и Гавриловыми: у одних была светлая душа, а у других тёмная.
Рядом с Гавриловыми, зады с задами, проживали Мокровы, у них была девушка Мария и работница из Самарской губернии Лиза. Во время уборки хлеба и молотьбы они спали всегда на омёте соломы или пшеницы-овса и всегда приглашали меня к себе рассказывать сказки, точить балясы, да хихикать.
Однажды, приглашённый свистом, я явился к Мокровым к омёту, совсем только что сложенному. Омёт был большой и высокий, в качестве лестницы была поставлена дробина от брички, я тихонько пробрался на омёт к Маньке и Лизке и  мы стали тихо говорить.
У Мокровых был дед 90 лет, он, видимо, всё же видел, как я залез на омёт, прошло пять-шесть минут, дед появился на омёте. Меня девчата спрятали за собой, дед спрашивает: «Манька, а кто к вам залез на омёт?». Манька ответила: «Танька Кудрина!» .  Дед закричал: «Брешешь, подлючка, здесь парень!» и как железным бадиком намахнётся на меня, хотя я был повязан платком. Чтобы не попасть под удар железного бадика, я бросился с омёта и полетел вниз, задел старика ногой, он полетел на другую сторону и начал кричать: «Разбой, караул!», но ушибиться было нельзя, внизу была солома по ту и другую сторону.
Я немедленно перебросился через канаву и в своё гумно, на омёт, слышу, девчата грохочут, о чём-то рассказывают.
Шум утих, девчата опять свищут, я не пошёл, побоялся Манькиного отца.
На второй день мы начали молотить пшеницу, молотили и  Мокровы, отец Маньки позвал меня покурить, я боялся, как бы мне не попало за старика, но отделался смешками и отец Маньки рассказал, что его отец вообще чудак, целыми ночами не спит, ходит, сам с собой разговаривает.
В этой же деревушке женился зажиточный Береговой и брал Сашку Назарову, их венчали с большим почётом, из церкви вели домой пешком с иконами, а священник, к которому мы ходили на спевку,  был «под мухой», говорил: «Пока я не ушёл, подходите, перевенчаю!»
Молодёжи было очень много, одну парочку подтолкнули к аналою: Кольку Забеднова и Таньку Кудрину, они оба растерялись, кто-то положил два платочка под ноги «жениху» и «невесте», запел священник, а певчие молодые продолжали стоять и так их перевенчали! Вышли из церкви, Колька берёт под руку Таньку и говорит: «Идём к нам, ты теперь моя жена!». Танька – в слёзы, вырвалась,  да ходу домой, а дома уже мать известили, она со слезами бранила дочь и приговаривала: «Нет уж, голубушка, перевенчалась – иди к мужу!». Родители уговорили молодежь и сыграли свадьбу.

 

О ХУЛИГАНСТВЕ

На Троицын день в 1923 году, т.е. под Троицу из полей приходили праздновать домой, а некоторые отпахались, приехали совсем.
Деревня Казанка растянулась в два порядка более километра, на улицу вышли две гармони. Мы играли, веселились вместе с девчатами, нас было человек 40-50 со всей деревни. Начали безобразничать – на улицу свезли всё движущееся у всех хозяев этой деревни: телеги, брички, лобогрейки, сенокосилки, плуги и всё так запутали, что трудно было освободить. На улице стоял локомотив мельницы, он топился лузгой и соломой, и это увезли на улицу. Какие, лодки, морды – всё было на улице и никто из девчат не сказал родителям о безобразии.
Утром встали, коров выгонять было некуда, посыпались проклятия по адресу работников, а нас в деревне было таких как я, тринадцать человек. Священнику около сенец повесили дохлую собаку. Утром мой хозяин ворчит: «Что наделали, оскорбили священника, вас будут пороть, и за это – надо!» В разговор я не вступал, молчал как рыба, и отказывался – этого я не делал и не знаю кто делал. Председатель Сельского Совета Судаков Андрей заявил, что на второй день Троицы нас выведут на сход и осудят своим судом. Правда, на второй  день, нас, всех работников, пригласили на сходку, а нас было 13 человек, некоторые хозяева из молодёжи принесли поперечники, вожжи, были под хмельком, ждали решения стариков.
Сделано было предложение всем хозяевам – у кого живут работники, рассчитать их  и немедленно удалить из деревни. Многие хозяева были против этого. Не увольнять работников, а всыпать, видимо, никто не возражал.
Мы были все вооружены: кто бадиком, кто поддоском, а кто и ножом.
Выступил первым из работников Серёжа Иванов, он был старше всех, в армии отслужил и был большой руки забияка. Серёжа на собрании заявил первому председателю Сельского Совета Судакову так: «Дядя Андрей, приведи своих детей сюда, Паньку и Любку, при всех выпори их, тогда я первый сниму штаны –  порите и меня, и всех нас, работников! Ваши дети были, принимали активное участие в стаскивании инвентаря!»
Начал поимённо говорить, чьи дети были, как играли в две гармони, пели песни, чтобы не было скрипа. Начались выкрики: «Дядя Андрей, мы тебе красного петушка подпустим, ты тоже с нами будешь жить в работниках, мы тебя примем в свой союз!»
Судаков был матёрый кулак, за тридцать вёрст от деревни он имел гумно, там хранилось немолоченного хлеба на 3-4 тысячи пудов. Услышав это, Судаков начал уговаривать мужиков, нас расхваливать, что все такие были в молодости, ведь ничего не поломали! Серёжа тоже был на взводе, нас подбадривал, за нашу руку была молодежь и из бедных. Он заявил: «Молодёжь пришла с верёвками нас потешить, подходите, мы вас попишем, нам терять нечего – сегодня у вас, а завтра – в Ташкенте!»
Смельчаки с верёвками начали один по одному уходить со сходки, а Судаков до того раздобрел, нас начал оправдывать и всё затихло, разошлись по-доброму. В то время всё было частное, но бедняки крепко подымали носы и часто верх был на бедняцкой стороне. Особенно, был молодой человек Севастьянов, он отслужил службу, был бедный, жил в землянке с матерью и тогда был политически подкован, говорил выдержано, стойко: «Придёт вам конец: мародёрам, обдиралам, обманщикам бедных людей, я отсюда никуда не уеду, буду на месте Судакова и всех сделаю равными!»
В то время я ничего не понимал из высказанного Севастьяновым. В 1929 году так и было: Севостьянов был на месте Судакова, раскулачивал беспощадно всех богачей и их подкулачников, ссылал их на острова Аральского моря в Каракалпакию.
В августе месяце 1923 года я заработал хлеба 75 пудов,  намолотил от посева, продал его в Ак-Булаке, полностью рассчитался с хозяином и со слезами ушёл на станцию Чашкан. Так мне не хотелось уходить от этих хозяев, я жил как дома, полностью вёл хозяйство, дядя Яков почти не вмешивался в хозяйственные дела. Они настолько в меня вверились: посылали меня на базар за покупками, я честно выполнял их поручения и никогда не брал копейки денег. Я приезжал в Чеботарёво на базар, здесь покупал два стана колёс, разные деревянные изделия и за всё получал только спасибо.
Впоследствии тётя Даша совсем ослепла, а дядя Яков прожил 103 года, умер у сына в Орске.

 

БОЛЕЗНЬ

В Акбулаке на базаре я продал пшеницу, 75 пудов. Прошла реформа, были выпущены червонцы и прибыв в Чёрную Речку, на все эти деньги я купил хлеба, 11 пудов.
Я заболел малярией, она меня трепала в день два раза, я очень похудел и работать не мог.
В работники не брали, зажиточные сокращали посевы, батраков не нанимали, а сеяли столько, сколько им под силу было самим. Никаких заводов и строек не было, некуда было преклонить голову. Никто мне не радовался, а воровать не научился.
Приехал я в Кувандык, зашёл к родственникам: Илья Иванович Яковлев, это двоюродный брат моей покойной матери, он болел, я ему глубокой осенью свёз сено, навозил дрова, проработал три недели и больше я стал не нужен, а малярия безжалостно терзала меня. Приступы были в одну минуту и час, каждый день. В больном виде из Кувандыка я добрался до станции Дубиновка, а затем пошёл в Нижнюю Чёрную речку.
Шёл днём, так я плакал, так я рыдал, вспомнил: куда же я иду, кто меня встретит, кому я пожалуюсь на свою судьбу, где я обогреюсь? В глазах мерещились родители, семья: подняв выше голову, я увидел впереди себя отца, он шёл в том, в чём его похоронили, я оправился, рад был встретиться с ним, прибавил ходу, но его не догнал. Затем, я зашёл в кусты, начал молиться Богу: «За какие грехи  я так мучаюсь? Болен, никому не нужен…», просил себе смерти.
Я настолько был религиозным человеком, что на шее носил два креста и выполнял все обряды торжественных праздников, много читал церковных книг и молитвенников, литургию я заучивал наизусть и таким религиозным человеком я был до 1929 года. В деревню я пришёл к Степану Петровичу и Анастасии Михайловне и просил их оставить меня – буду жить, по силе возможности работать.
Так я и жил, в задней комнате печь была моя, до приступа малярии я старался убрать скот, подготовить корм скоту, возил сено, дрова.
Несмотря на болезнь и тяжкие дни, я иногда ходил на посиделки к девчатам, через большую силу пел песни, шутил, меня спрашивали, что со мной, предлагали всякие естественные и неестественные лекарства.
Глубокой осенью моросил дождь, меня только что «отходила» малярия, ко мне пришёл Андрюшка Мокшин, позвал к Чиндиным, вроде как на посиделки, я с большой неохотой пошёл. Мариша Чиндина рассказала мне, что в горах умер Иван Сергеевич Марычев, давайте его хоронить сейчас же. Скомандовала вывернуть с саней оглобли, сделать носилки, меня нарядить попом, знающего литургию и канон, Андрея псаломщиком, Гришку Куделина плакать, Ваньку Попова – хоронить. На меня надели старую дерюжку, из конопли сделали бороду, достали лапоть с оборкой, туда наложили трут, который тлеет очень медленно (вместо кадила). Получив полный инструктаж, мы задами, рощицей пошли на край деревни.
За деревней стоял деревянный сруб, принадлежал Грачёву, около этого сруба мы выстроились, на носилки положили Ваньку Попова, покрыли рогожкой, четверо ребят наладились нести. Следом шёл Куделин Гришка, переодетый в бабское платье, в белом платке. Затем, четыре-пять девчонок, одной дали нести скамейку, взятую из дома Чингиных.
Я с Андрюшкой пошли вперед, за нами несли «покойника», за ним Куделин (кликуша) и девчата со скамейкой.
Как только вошли в деревню, я и Андрюшка пели в действительности то, что поют попы:  »Со святыми упокой», да так хорошо у нас получалось, а Гришка так оплакивал в голос Ивана Сергеевича, как будто жена Матрена Пантелеевна. Он причитывал:  «И…, милые мои детушки: Федя, Митя, Ваня и Клавушка, да на кого вас покинул Ваш батюшка, горьких, разнесчастных на чужой сторонушке?» и т.д. Народ ещё не спал, слышал церковные песнопения, люди выходили в впотьмах и говорили: «Царствие небесное, видимо хоронят Ивана Сергеевича!»
Около дома Токоревых отслужили панихиду: поставили лавку, на лавку положили носилки с Ванькой и, как подобает, опять пошли с пением, а Гришка со слезами. Против Чиндиных ещё раз отслужили (молебен) панихиду и пошли дальше. Девчата вели себя не выдержано и смеялись, когда стали подходить к дому Поповых, к нам приблизился человек с палкой. Мишка Попов подсказал нам: «Смотрите, это мой отец!» Мы насторожились, а всё продолжали петь. Как Попов заматерился: «…, ах вы, богохульники!», да с палкой к нам! Носильщики  бросили Ваньку на землю, я сбросил дерюжку и кадило, вместе с «псаломщиком» убежал во двор к Наумке, девчата и Гришка удрали в переулок к Сакмаре, а Ваньку, пока вставал, его отец несколько раз опорол палкой – своего сына!
На утро, с рассветом, по деревне на тарантасе провезли труп Ивана Сергеевича.

 

1924 ГОД

Под Крещение, Степан Петрович меня послал привезти сухих дров для опаления  валенок, а праздник велел погулять.
Я поехал в ближний угол и рубил корни деревьев, торчащих с берега реки Сакмары. Лошадь стояла уже готовая к отправлению, подойдя ближе я срубил корень, вернее, сломал и пошёл к лошади и среди Сакмары лёд не выдержал, я провалился в воду. Этот сухой корень, толщиной в оглоблю, спас мою жизнь, я опустился вниз, дна не достал, а намок по самую шею. Был одет тепло: в валенках, тёплых штанах, в шубе и свитке. С трудом вылез, меня сковало холодом, я добежал до лошади, скорченными руками отвязал повод, лошадь ударил кнутом, лошадь побежала и я побежал следом. Лошадь покрылась пеной, я тоже – стал отогреваться.
Увидев в окно такое, Степан Петрович выскочил, я еле зашёл в комнату, весь скованный, меня раздели, я надел сухое, дали чайную чашку самогонки, я прогрелся на печке, под пологом и больше меня малярия не трепала, как видно я её похоронил навсегда.
В марте месяце я ушёл от Степана Петровича, нанялся на год к Шептунову И.И., работали, так сказать, взаимно.
После болезни я хорошо поправился и почувствовал не силу, а силищу, но одно меня угнетало – не во что было одеться.
Из сестриного пальто сшили пиджак, из льняной скатерти сшили рубашку, взять было негде, магазинов не было, ведь начиная со дня буржуазной революции до 1925 года в деревне не знали, что такое мануфактура, керосин, чай, сахар и др. Народ ходил полуголым, носили на себе мешковину, всё было самотканое, очень грубое, но иного взять было негде.
Купцы притаились, а кооперативная торговля была ещё не налажена и, надо сказать, друг друга не осуждали, как будто так и должно быть. Шло дело своим чередом: родились, женились и умирали. И только во второй половине 1924 года начала появляться мануфактура, керосин: в Верхнеозерной был магазин, народ приобретал лампы, стали жечь керосин. Молодость есть молодость, хотя ничего не было, но на улицу ходили, на посиделках были и считали всё это хорошо.
Девчата вязали шали, некоторые пряли, а ребята приносили соломы и лежали на полу, как поросята. Пели песни, много курили и рассказывали сказки. Вот вся культура, больше мы нечего не знали, жили как черви слепые.
Наша деревушка расположена на красивом месте и весь наш народ был весёлым – молодёжь: девушки и парни хорошо пели, какого-либо бесчинства не наблюдалось, жили мирно, дружно.
Однако в нашей деревне богатых не было, безлошадных было семьи три-четыре. Воровства не наблюдалось, дома не закрывались, к любому можно было войти. Были такие воришки как я, ну, воровать горох, ну, арбузы, вот это и всё.
Было это летом, в 1924 году, примерно в августе месяце: я, со мной были мои товарищи: Васька Караев, Матвей Пузырёв и три девчонки. Мы договорились ночью украсть с кондуровских бахчей арбузы, спрятать их в лесу, а в воскресенье припожаловать в лес и покушать их.
Бахчи были по ту сторону Сакмары и принадлежали жителям посёлка Кандуровка. День был субботний, смеркалось, мы: три дурака и три дурочки пошли за арбузами. Подошли, против бахчей – крутой берег, а на той стороне песочек и в двухстах метрах от воды были хорошие бахчи. Мы разделись и быстро, потихоньку переплыли Сакмару, девчата караулили нашу одежду. С великой осторожностью мы подобрались к бахчам, совершенно нагие и мысль была – взять по два арбуза.
Как только начали стукать арбузы, перед нами оказался мужчина с кнутом в руках, мы не успели взять и одного арбуза, бросились наутёк к Сакмаре, я и Матвей ушли, а Васька получил кнута и заорал, как оглашенный.
В Сакмаре мы считали, что спасены, я и Матвей быстро переплыли речку, а Васька закричал: «Спасите, тону!» Плавать хорошо умели все и ему мы не верили, но когда Васька начал хлебать, мы бросились на выручку. Вытащили Ваську на берег, он сразу упал, а когда осмотрели, он был в страшных рубцах, толщиной в палец, а нога, голень прорезана сантиметров на 20-25, чуть ли не до мосла.
Так его угостил нам неизвестный человек, что мы его с трудом доволокли до деревни. Уложили на подушки, Васька стонал и мы просидели с ним до рассвета.
Рано утром я прибежал его навестить, в это время пришёл его отец и посылал за лошадьми, Васька продолжал стонать, я рассказал Ивану Васильевичу всё, как он нас ругал: «Полны сенцы своих арбузов, а вы пошли красть!» Васька провалялся в постели три недели.
В отношении выпивки: ведь молодежь понятия не имела выпивать, а сколько было самогона, в каждом хозяйстве был свой аппарат!
В то время у меня был задушевный друг, Иван Никифорович Иванов, он был невыдержанный, но простой, никогда не врал, только за это я его крепко уважал, он был склонен к выпивке, а я – нет.
Мы хорошо пели, так спелись, что нам завидовали люди и по воскресеньям приходили слушать нас. Сбор был у Иванова, он жил с отцом и матерью, я был круглой сиротой и поэтому его мать Евдокия меня хорошо привечала и дозволяла петь песни и сама слушала. В 1925 году, мясоедом, Иванов женился, однако я по старой привычке продолжал навещать их квартиру. Ванька всегда был склонен убежать ко мне на улицу когда я проходил с песнями, но мать его удерживала, а мне рекомендовала жениться и продолжать дружить.
Я ничего не подозревал, никаких намёков не было, а тётя Дуня старалась подыскать мне невесту. Однажды, девушку по имени Марфа я спросил: «Марфа, ты пойдёшь за меня замуж?» Марфа так закраснелась, что и выговорить слова не могла, я был бойким и за словом в карман не лез.
Марфа процедила: «Я бы пошла, да разрешит ли тятяка, он у нас больно строгий». Затем, я ещё задал вопрос, тоже неуместный: «А если не отдаст, то перевенчаемся потихоньку и убежим в Ташкент!» Марфа мне задает вопрос:  «А грешно не будет?».
В это время тётя Дуня успела сбегать к своему куму, отцу Марфы и рассказать ему наш разговор, а кум ей ответил: «Нет, Марфу я за Ваньку не отдам, он парень не плохой и род их хороший, а вот где Марфа будет вешать шторки, ведь нет у него своего дома!»
Прошло несколько вечеров, мне опять тётя Дуня говорит: «Лучше тебе невесты не сыскать, бери Дуню Кузьмину, она живёт в работницах, такая же бедная, круглая сирота, работящая, наймитесь оба в работники, проживёте год и вы всё заработаете!»
Вот эту загадку я думал несколько ночей, многие мне советовали взять, многие наоборот не велели, говорили: «У Дуни нет одежды, что за невеста, если нет своей постели?»
Положительный совет дала и сестра Мария. Мы с ней, никому не оглашая наше решение, запрягли лошадь и поехали в деревню Белоглинку, где жила в работницах Дуня.
Дорогой едем, мне сестра Мария говорит: «Ванька, читай такие молитвы, чтобы Дуня не могла сопротивляться!», ну, я всё же читал, что знал.
В деревне Белоглинке мы заехали к знакомым, живущим по соседству с Юрьевыми, у кого жила Дуня. Я начал выпрягать лошадь, сестра пошла в избу. Снимаю с лошади хомут и вот передо мной Дуня, спрашивает меня: «Ванька, ты чего сюда приехал, зачем?», я ответил ей: «Тебя сватать, иди в избу!» Она покраснела и прыжками, как коза, вбежала в сенцы.
Убрав лошадь, я вошёл в избу Ивана Макаровича, перекрестился и сказал: «Здравствуйте, (в то время был такой порядок). Мне, хозяйка дома, Настя, ответила: «Милости просим, проходите!»
Слышу разговор сестры, она приступила к делу: «Будете жить, пенять обоим не на что, у тебя нет ничего и у него нет, руки, ноги – есть, заработаете и будете жить!»
В это время на печке сидела мать Насти, хозяйки дома, и видимо слышала разговор, говорит: «Дуня, не ходи за Ваньку замуж, он страшный озорник! Надсмеётся и бросит тебя, он меня однажды чуть не убил, я шла с речки Сакмары, на коромысле несла два ведра воды, откудова-то черти поднесли Ваньку на коньках и мне – под ноги и я упала с вёдрами кверху тормашками и целых две недели лежала в постели!»
Настя, дочь этой старухи подходит к печке и говорит: «Мама, какого тебе чёрта надо, разбиваешь молодых, сиди за пéчий, грызи овечий, ему в то время было 8-10 лет, а теперь-то он взрослый!»
Посмеялись, а мне пришлось покраснеть, это действительно была правда, я по-сумасшедшему нёсся у горы на коньках, не рассчитал и со всего хода влетел ей под ноги и она действительно крепко ушиблась.
Невеста говорит: «У меня нет одежды, всего: пустой сундук, две подушки и две дерюжки!», сестра Мария подсказывает: «И у Ваньки есть дерюжка!» Договорились, что Дуня на месте выгонит самогон, аппарат у хозяев есть, я должен на завтра уготовить муки и сухих дров, таким образом, самогонки нагнали порядка трёх вёдер.
Ну, народ узнал, что я женюсь и кого беру, каждый рассуждает по-своему: кто говорит – не прогадал, кто говорит – прокиснешь, но я на всё плевал и никого не слушал.
Поехали в Кандуровку к батюшке, священник Василий Иванович Назаров заявил, что венчать будет когда мы предъявим удостоверение о зарегистрированном браке.
На второй день поехали регистрироваться – зашли в станицу. Там в комнате накурено, наплёвано: сидят старики, ругаются, холодно, писаря чуть видно, заявил ему: «Нужно брак зарегистрировать», он ответил: «Сейчас пойду к печке, руки отогрею!» Это он намекнул на самогонку, я догадался и потихоньку сунул ему бутылку. После чего нас в последний день масленицы перевенчали, на свадьбе были Степан Петрович с сестрой Настей, брат Дуси, Николай Викторович с женой, приезжали из посёлка Кайракла. Самогонки выпили немало.
Отгуляли свадьбу, я пошёл ночевать на Белоглинку, зашёл к своему соседу Юрьеву Андрею Игнатьевичу, его сын Васька мне был товарищ. Андрей спрашивает: «Ну как будешь жить, где будешь работать, как будешь бабу кормить?», я ответил: «Не знаю» Андрей мне посоветовал: «Не теряй времени, нанимайся пасти овец, в нашей деревне ты выгадаешь, а в работники – прогадаешь! Я пока председатель, соберу завтра сход и наймём тебя. Рядись, чтобы  мы тебе обществом посеяли полторы десятины и скосили, посеяли семечки и дали лугов!»
Я нанялся пасти триста голов овец, вырядил с головы 15 фунтов хлеба, 15 копеек деньгами, посеять полторы десятины пшеницы и др. Дать луга под сенокошение и пасти до «белых мух».
Подсчитал: за лето я заработаю хлеба 112 пудов, денег, 45 рублей, на всякий случай, голодовать не придётся, ведь в то время очень боялись голода и каждый старался иметь запас, на одежду не было зависти, насмотрелись как умирают люди с голода!
Переночевал, пошёл домой, в надежде – устроился! Однако, подумал, как на это посмотрит молодушка, будет ли она согласна?
Прихожу домой, в то время жили на квартире у сестры Марии, всё подробно я рассказал своей молодушке, что определились пасти овец, другого выхода нет, в то время нэп зажал всё, сократил посевы, чтобы не платить налоги, а фабрики и заводы не работали, о них понятия не имели.
Евдокия Викторовна как расплакалась, как подняла шум, что она уйдёт от меня, не переживет позора(пастух), лучше оба наймёмся в работники, чем на первом году молодожёнами пасти скот!
Мне тоже было прискорбно, её слова были справедливы, но что можно было сделать, когда в то время была страшная безработица и каждый жить хотел, а зацепится не за что, народ так обеднел после голода!
Мне было стыдно плакать, я сдерживался, вышел, дал волю слезам, наплакался досыта и мне стало легче на сердце, я вошёл в комнату, но не остался незамеченным, я всхлипывал как обиженный ребёнок, Дуся говорит: «Вот ты плачешь, а еще называешься мужчина!». Затем, Дуся начала мне угрожать, если я не откажусь от этой позорной работы, она уйдёт от меня и не будет со мной жить.
Вечером этого дня пришли товарищи, начали приглашать гулять, гуляли молодожены, Дуся в ярости отказалась: «Куда нам гулять, мы пастухи, нам нужно гулять с овцами, а не с людьми, нам не на что стол справить!» и так гулянье не состоялось.
Немного успокоились, я начал убеждать свою молодушку, что овец пасти буду я, пусть мне будет стыдно, но я ничего не украл, человека не обидел, ты вяжешь шали и вязать будешь!» В таком раздумье и нерешительности мы легли спать.
Утром, как с похмелья, как будто мы кого-то, дорогое нам лицо похоронили, смотрели друг на друга и смеялись и только сестра сказала резкое слово: «Куда лезет иголка, там должна быть и нитка!»
Я начал убеждать Дусю: «Разве мы одни в таком тяжёлом положении, сколько людей семейных, очень много, это не по нашей вине, а нас Господь наказывает за наши прегрешения и Бог велел терпеть, как терпел он – получил смерть, распят на кресте за народ. Нигде в писании нет, чтобы было сказано: не работай, а есть заповеди божии, найденные Моисеем, написанные на кристалле: не убей, не кради, люби брата своего, не прелюбодействуй, чти отца своего и матерь свою, не сотвори себе кумира и т.д. Святые отцы много перестрадали за людей, принимали мученическую смерть, а мы всего-навсего смертные люди, не будем бояться труда, пусть мне будет стыдно, я всё перенесу, оставайся на квартире у сестры, живи здесь, я же пасти буду в Белоглинке, найду себе квартиру!»
На это мне Дусенька ответила так: «Шиш вот, он поедет пасти в другую деревню, а я буду здесь? Уж ехать, так поедем вместе, ведь в самом деле, пасти не мне, а тебе!». Вот здесь мы смирились и даже засмеялись, рада была нашему согласию и моя сестра Мария.

 

ПЕРЕЕЗД В ДЕРЕВНЮ БЕЛОГЛИНКУ

Женились, ведь у нас ничего не было, даже чашки-ложки были чужие, а из постели у Дуси: две подушки и две дерюжки, у меня одна дерюжка и, помню, Дусе подарила самоделковую ложку соседка Тамаркина Прасковья.
В Белоглинку мы переехали еще по снегу, сняли квартиру у Юрьева Никифора Лаврентьевича, однако я не мог удержать Дусю, она нанялась в работницы к этому Юрьеву на лето – вырядила посеять 10 сажен проса, 10 сажен подсолнуха и под картофель.
Мы сразу стали на хозяина работать: я убирал скот, Дуся вязала им шали, правда, нас кормили.
Юрьев Андрей, который мне рекомендовал наняться пасти, встретившись со мной и сказал: «На базаре мучка играет, хорошая цена – четыре рубля пуд, собери первый сбор и продай, тебе нужно одеться, сколько тебе, на еду двадцать пудов хватит? А пока цена – не теряйся!»
На второй день я начал собирать муку и собрал тридцать пудов. Зашёл за мукой к Тарасову Ефиму, он мне ответил: «Ванька, муки у меня нет, возьми тёлку за четыре пуда!», жена его, Надя начала возражать – её нужно докормить, а сена нет. Ефим махнул рукой: «Я валяю валенки, мне некогда, Ванька вывезет со двора навоз и будет квита!»  Я согласился. За неделю очистил ему двор, подготовил к весне – тёлка осталась за мной.
Сколько было радости у нас у обоих, мы каждую неделю ходили навещать её, как бы, в гости к тёлке, и приносили ей гостинца, кусочек хлеба.
Тридцать пудов муки я свёз на базар в поселок Беляевку, муку мне давали хорошую, и не успел встать, воз окружили, не прошло и часа я имел на руках 120 рублей.
На каком небе я был тогда и сейчас не помню, как я был рад, всё время держался за карман, боялся потерять деньги. Ехать домой я не решился один, боялся как бы меня не догнали в степи и не ограбили. Захотел кушать, поскупился купить тарелку борща с мясом за 5 копеек, ограничился лепёшкой, которую мне Дуся сунула при выезде за пазуху.
Сколько было радости, когда я приехал домой и рассказал, что привёз 120 рублей денег, да и на самом деле, я никогда столько денег не видел, не видела и Дуся. После этого Дуся меня уже не упрекала в том, что нанялся пасти, а только радовалась что есть перспективы на жизнь.
Два или три дня мы решали, что же нам купить на эти деньги и решили пойти в станицу Верхнеозёрное за 12 километров и посмотреть, что есть в магазинах. Рано утром мы взяли мешок и отправились в туда. Мы быстро добежали, не чуя ног под собой, зашли в большой магазин, продавцом был сын священника по имени Михаил. У нас разгорелись глаза на мануфактуру, столько её было, а покупателей никого не было, долго мы не решались приступить к делу, ведь мы магазина не видели с 1917 года, а здесь вдруг всё появилось. Михаил, видимо, понял нашу серость и спросил нас так: «Вы не молодожёны?» –  мы ответили – «Да.» –  Надеюсь, купите что-либо в кооперативе? – мы ответили: – «Да, но не знаем с чего начать!»
Обстановку жизни Михаил понимал безусловно больше нас. Он нам предложил: «Вот, возьмите сатин жаровый на одеяло, будете по праздникам постель убирать!» и отмерил пять метров и розовой подкладки тоже пять метров. Затем, предложил на постоянную носку, на одеяло, синего сатина. Я Дусе и говорю: «А ведь у нас дерюжки есть!», она смутилась и сказала: «Возьмём!» Нам отмерили по пять метров сатина и на подкладку немчинки.
Затем, Михаил подсказал: «У вас будет ребёночек, вам на одеяло нужно 2,5 метра розового цвета!», и это взяли. Мы брали всё дешёвое, например сатин (либерти), 0,72 копеек, бязь, 0,42 копейки за метр. Дуся покупала себе на платья сатина разных цветов и таким образом мы всё до копеечки потратили на мануфактуру и натискали тряпья полный мешок.
Вышли из станицы километра за два, в овраге мы разложили эти тряпки, сколько было радости, как мы чувствовали себя счастливыми! Дуся говорила: «Ничего, где будет тебе трудновато, я помогу!».
Она со мной помирилась после этой покупки и больше ссору нашу никогда не вспоминала.

 

НАЧАЛО РАБОТЫ

Дружно двигалась весна, появились плешины гор, прилетели первые вестники весны: грачи, жаворонки, а затем — скворцы. Со дня на день я ожидал скорейшего потепления, чтобы выйти в степь, и оно настало.
Накануне Пасхи я выгнал овец, пас и плакал, ведь отец мне говорил: «Сынок, всю работу делай, но скот не паси, это последняя работа, и все будут показывать пальцем и называть –  пастух!» Овцы, как сумасшедшие, вышли в степь, бежали по холмам, я не успевал за ними следовать и домой пригнал в первый день – еле ноги принёс!
На второй день, в субботу, овцы паслись вдоль дороги, с обеда молодёжь парами, с куличами пошли в Кандуровку в церковь, кричат: «Ванька, идём!», а Ванька до слёз был расстроен, так хотелось вместе с молодёжью быть именно в церкви, послушать церковное пение и порадоваться общему веселью в такой великий праздник!
Вечером настроение было у обоих неважное: Дуся ко мне была ласкова, но я заметил заплаканные, вспухшие глаза, спросил её: «В чём дело, кто тебя обидел?», она заплакала и отвернулась, я понял – ей тоже не легко.
Взялся за мужество: попросил чарку самогонки, выпил, опьянел и лёг спать. Рано утром пошёл выгонять овец, они находились на одной карде, но мне возразил Новиков Василий. Он предупредил, что скот будут выгонять после того, как прибудут из церкви и разговеются. Ждал часа два, народ пришёл из церкви, разговелись и я пошёл выгонять скот. На улице стоял стол и по крестьянскому обычаю на столе лежали куличи для пастуха, яйца, сало, масло. Василий Новиков предлагает Дусе забрать всё, Дуся и говорит: «Я не смею» и ушла, Василий собрал в мешок всю продукцию, да ещё не хватило тары, и снёс нам на квартиру, посоветовал Дусе пересушить сдобное на сухари.
За мной выгнал скот коровий пастух Шакиров, было предложено овец впустить в коровий табун, так как много было волков, а рогатый скот зверя не подпустит, зачует – поднимет рёв. В первый день Пасхи мы с Шакировым познакомились, он меня окончательно поставил на ноги: «Ты, Ванька, не журись, вот народ отпразднует, мужики все уедут на пашню, а мы с тобой всегда будем дома, привыкнешь, я вот пять лет пасу здесь и привык, как дома, народ здесь хороший!»
К обеду на стойло приехал Новиков Василий, хороший он человек, всегда болел душой за бедный народ, и распорядился: «Шакиров, остаёшься пасти два дня, а Ванька пойдёт гулять, а придёт праздник татарский Курбан-Байрам, Шакиров будет праздновать!»
Шакиров с восторгом согласился: «Иди Ванька, гуляй два дня, а потом на праздник я уйду в посёлок Жёлтый, на родину, там буду гулять с родными!»
Пришёл домой, как была рада Дуся, такое у неё было весёлое настроение, она была принаряжена, в чистеньком платьишке, с ней были молодушки, погоняли: «Торопитесь, пошли на гулянку!» Пришли к первому столу к Гаврилову Ивану Пантелеевичу, у них никакой молодёжи не было, но он был «патентовый» самогонщик и деревенский весельчак – принял полдеревни, все конечно были свои. И вот мы два дня провели в общем веселье, пели песни, все были довольны нашему присутствию, никто не упрекнул, что пастух, всех людей я знал, они были выходцами двух Черноречек, знали меня, знали и моего отца. Закончилась Пасха, народ выехал в степь. Вечером пригоняю скот, девчата уже около двора дожидаются, когда я отужинаю и выйду к ним участвовать в хоре. Пели мы с Дусей неплохо, и вся улица собиралась около квартиры где я жил.
Пришёл день Георгия Победоносца, 23 апреля 1925 года. Я потребовал в этот день посеять мне хлеб, и за 3-4 часа букорями мне было засеяно полторы десятины пшеницы, это три гектара. А Дуся работает у хозяина: сеет огороды, доит коров, а за что, сама не знает! Мы вдвоем пошли посмотреть, где посеяно просо для Дуси, он, негодяй, посеял просо и участок отделил, самую дорогу, –  проса много не вошло!
Придя домой, я начал говорить Юрьеву Никифору Лаврентьевичу, чтобы проса посеянного, 10 сажен, дал с другого конца, он послал меня подальше, я заявил, что за голое Дуся работать не будет, дай нам хлеб, он ещё послал туда же и предложил сию же минуту освободить квартиру.
Я ещё не ужинал, пошёл к Бородулину Георгию, рассказал обо всём и попросился на квартиру, Георгий и Даша сказали: «Вон, против, деревянный амбар, в нём нет зерна, хлеба, занимайте его, сейчас лето, детей у Вас нет и живите с Богом!» Мы забрали свои пожитки и перешли в амбар.
В 1933 году Юрьева Никифора Лаврентьевича расстреляли – приговор привели в исполнение. Люди голодные собирали колоски, спасая себя от голодной смерти, он был объезщиком, колоски отбирал, т.е. у людей отнимал жизнь.
1925 год был хорошим, урожайным, часто проходили тёплые дожди, они ускоряли рост растений, радовались мы с Дусей: рос обильный урожай пшеницы, семени подсолнечного, картофеля и мы ждали свою корову. Эта корова настолько привыкла ко мне, из табуна приходила ко мне на стойло, получала кусочки, я заводил её в воду, обмывал, вот, видимо, ласка нужна и скоту.
Дело шло своим чередом, начала поспевать ягода, вечером я обязательно приносил полведра клубники, за это меня любили дети Бородулина и всегда встречали.
Стойло овец было отведено в 200-300 метрах от деревни на небольшой речке в роще, началось сенокошение, Дуся приносила мне обед, я пообедаю, после, беру косу и за речку ухожу косить сено, прямо рядом, а Дуся в холодке, около родника садится, вяжет платок, вроде охраны. Я прихожу выгонять, она уходит домой готовить ужин.
Ожидался такой урожай! Мы призадумались, а куда девать хлеб и где будем жить? У моей сестры Ирины была землянка и по наследству после смерти принадлежала мне, это на родине, в Нижней Чёрной речке. Дуся послала меня узнать, пригодна ли она для жилья, получил разрешение отлучиться, пасти за меня пожелала Дуся, дни жаркие, скотина всё время стоит на стойле, не трудно будет, Новиков разрешил.
Эту избушку я не стал ремонтировать, а купил другую, более приличную – отдал свою землянку и 10 рублей денег. В землянке были хорошие стены, покрытые соломой, но ни двери, ни окон, всё было нужно устанавливать, но зато во дворе был хороший амбар.
В воскресные дни я ходил и ремонтировал землянку: поставил двери, сделали рамы, остеклил, поставил печь, сплёл сенцы, навозил глины, соломы и отправил Дусю мазать землянку.
Ну как мы были рады попасть в своё жилье, быть ни от кого не зависимыми, день и ночь, только, мечтали на зиму перейти в свою землянку.
Тётя Приська, жена Новикова Василия, на нашу долю посадила две клушки, дала поросёнка за то, что ей Дуся белила хаты. У нас росло целое хозяйство!
Я много накосил сена: продал его на 80 рублей, а часть оставил своей корове на зиму. Намолотил пшеницы 250 пудов, 30 пудов подсолнуха, 60 пудов картофеля, отделали землянку и амбар засухо, ждал поскорее срока службы заговенья, т.е. 14 ноября, по старому стилю.
Хлеба было девать некуда, засыпали амбар, в землянке из кирпичей сделали сусек, туда насыпали пшеницу и она у нас служила кроватью, заблаговременно запас дрова.
С помощью жителей Белоглинки я перевёз весь хлеб, картофель, семя подсолнечное и сено, закончив пасти, я попрощался с народом, поблагодарил всех, меня тоже благодарили за то, что я не испортил шерсть, не пас по репьям, скот сдал в хорошей упитанности.
И вот мы дома; отелилась корова, подрос поросёнок, 35 штук кур. Намололи муки, избили масло. Наша жизнь совершенно наладилась, я забогател: от хлеба стали ломаться стены амбара, покушать было всего: маслица, яиц, молока и подросло «мясо».
Мы для себя ничего не жалели, кушали хорошо, мясо добывал: ловил куропаток и всегда была дичь, её в то время было много, ловил и рыбу – жили на берегу Сакмары.
Если подсчитать, то хлеба у меня было около 350 пудов, семян подсолнечника 50 пудов, картофеля 60 пудов.
Сколько было радости, когда вошли в свою не оборудованную землянку, нам казалось, что мы богаче купцов, мы молили и благодарили Бога, что выпутались из нужды и за одно лето стали полноправными жителями.
Какая радость в нас таилась: мы собрались с тряпками, на двадцать лет – хлеба, а что в то время было дороже всего? Это хлеб, я видел сотни людей, когда они умирали от голода, находившись под покровом пурги, никто им ни оказывал помощи и эта смерть до того страшна, пишу эти строки, а под шкурой морозит!
Выпал снег, что освободило нас от стада овец, овцы мне снились даже зимой, до чего это надоело, как хотелось жить, наскитавшись за шесть лет работником, всегда быть униженным, подчиняться даже сопляку, который распоряжался, как хотел.
В землянке не было пола, два окна и то, рамы не двойные, негде было взять стекло. Сделали длинную «голландку», высотой до  потолка и эта теплушка нам служила в то время, когда страшный ветер дул с гор, неделями не выходили из логова: истопим печь, наготовим что надо, да на печку! Я вечерами читал книги, а мать вязала шали или пряла. Когда всё это надоедало, пели стихи, молитвы, песни и нас вечерами посещала молодёжь, да ещё и завидовали нам, как мы богато живём: кушаем белый хлеб и всего у нас в достатке.
К весне 1926 года я продал картофель и свёз её на станцию Жёлтая, продал пшеницу два воза, 50-60 пудов, – нужно было подготовиться к великому празднику Пасхи.
Я поехал на базар в Петровское, купил себе хорошие сапоги за 12 рублей, а Викторовне ботинки «шевро» за 7 рублей 50 копеек и глубокие калоши за 4 рубля 20 копеек, купил один килограмм пуха, уплатил 18 рублей, на три платка, и ещё кое-что по мелочи и таким образом Пасху мы встретили радостно. Целую неделю народ праздновал, река Сакмара отгородила все овраги, и я Викторовну переносил на себе.
Весна была очень хорошая, тёплая, очень много было осадков, хлеба на высоких местах были очень хороши, а на низких пустые: солома в рост человека, а колос пустой. В этом году я нанимался только на весну: посеял 1,5 десятины пшеницы, немного проса и подсолнечное семя и больше я уже никогда в работниках не был.
Как только поспела ягода, Викторовна не «вылезала» из леса: уходит с восходом солнца и приходит с закатом. За целый день она набирала ягод, 4-5 вёдер. Она пристроилась рвать вишню около железнодорожного полотна, а там останавливались на перегоне дрезины и даже поезда, покупали у неё вишню, она приходила с деньгами.
Викторовна была беременна Витькой, ей запрещалось возиться с вёдрами, но она и слышать не хотела, говорила: «Я сильная, и мне всё это по-плечу и ничего со мной не случится!»
На Троицу в 1926 году я с Викторовной шёл по улице, мимо нас проехал на лошади мужчина и женщина, в них Викторовна признала брата Антона и Елену, которые приехали к брату Елены. Я ещё не был с ним знаком, не показав вида мы пошли домой, покушали и договорились: я в ночь пойду рыбачить, а она пойдёт на завтра приглашать брата и невестку в гости.
Самогону было подготовлено много, покушать было всего много, но не было рыбы свежей.
На гумнах нарыл червей и в полдень я ушёл на рыбалку, километра два от деревни. Погода была ветреная, дул ветер с востока, я сделал загородку из листьев осокоря и дождался темноты.
В полночь ветер утих, светила луна, вдруг наплов лески быстро утонул и я подсёк, чувствовалось, что-то тяжёлое, наверх выскочила рыба и так начала носиться, я догадался, что подцепил леща! Но как вытащить? Леска дребезжит, удилище – в дугу, рыба беснуется, её надо удержать и замучить. Лещ перевернулся на бок и я его потянул, перебирая леску, а сачка не было. Дотянул до берега, берег был пологий, песчаный, половина леща на берегу, а хвост в воде, я изловчился и в одежде бросился животом в грязь, придушил рыбу, а затем, подобрав под рыбу обе руки, выбросил её на берег. Рыбина оказалась в 30 фунтов(12 кг.), как заслонка. Через час потянуло ещё раз, взял тоже: лещ, но небольшой, только 4 килограмма.
Занялась заря, заговорили птички, я смотал удочки и отправился домой. Мама одевалась, потягиваясь, спросила: «Ну, пусто?», я молчу, а когда она вышла доить корову, то увидела сколько рыбы, да какая она хорошая! Мы договорились из рыбы сделать хороший пирог и пожарить, а я в это время посплю часика два-три.
Мать меня разбудила на хороший завтрак, предложила одеваться, я спустился с берега и выкупался в Сакмаре, а затем оба пошли знакомиться с гостями и приглашать их в гости.
В этом же году на осенний праздник я приехал в Бискужу один, познакомился с Дмитрием и его семьёй и с этих пор мы стали родниться.
20 октября 1926 года родился Витька, его крестили: Иван Никифорович Иванов и моя двоюродная сестра Мария Михайловна Иванова-Яковлева. Мальчик родился на славу, но он вскоре  скончался, 2-3 дня кричал, у него посинел указательный пальчик, к врачам обратиться было невозможно, их не было, не было и родильных домов.
Схоронили Витьку в отцову могилу на кладбище деревни Нижняя Чёрная речка. И вот до сих пор я посещаю могилу отца и могилу моего сына. Очень было горько и много плакала мать о первенце и я с ней вместе…
С весны 1927 года я задумал уехать в Мартук, мне советовали купить пару больших рабочих быков, бричку и цабан и начать заводить хозяйство, средства я имел и на две пары быков было много хлеба, но печать сообщала о товариществах общей обработки земли, о кооперативных началах, поэтому я не решался остаться в крестьянстве, а предпочёл уехать в Мартук и поступить на железную дорогу.
Летом в 1927 года я продал землянку, хлеб, хлеб на корню, два огорода и собрал денег около 300 рублей, в то время это была большая сумма. Не решался я расстаться с коровой, от этой коровы был хороший бычок 1,5 лет, я отдал этого бычка Володьке Ожерельеву и он меня с моим скарбом свёз на быках в Мартук. Ехали мы трое суток, по тем местам, где я в 1921 году уходил из Нижней Чёрной речки не зная куда.
С собой мы взяли Анютку, Анну Викторовну, ей было в то время 15 лет, из братьев она никому не была нужна, Дуся очень плакала о ней, что она осталась сирота, без   присмотра. Я дал согласие взять её с собой.
В Мартуке, с первых дней приезда, я начал работать на железнодорожном пути постоянным рабочим, Дуся, как на точиле, вязала шали и брала хорошие деньги потому, что она делала на заказ.
Поселились мы в сарае С. И. Гостищева, одновременно начали подыскивать квартиру, сняли её, я за полгода уплатил хозяевам, купил топку, сено для коровы, запас хлеба, намолол муки и 17 сентября уехал на призыв в город Актюбинск.
Когда был объявлен набор, я явился в военкомат станции Мартук, с меня потребовали документы, а у меня никаких справок не было, казак из военкомата назвал меня дезертиром, я опечалился, не знал как быть и никто мне не разъяснил.
Ко мне подошёл секретарь военкомата, его называли – писарь и вызвал во двор, где спросил меня откуда я, где живу, с какого года, я ему рассказал. Симонов постучал мне по плечу и сказал: «Я тебя выручу, разойдётся народ, подойди ко мне, я тебе выпишу приписное свидетельство, введу в список допризывников, только казаку этому на глаза не попадайся!»
Народ разошёлся, я подошёл к писарю Симонову, он мне вручил приписное свидетельство и на руки выдал повестку о явке на призыв.
С тех пор он мне стал хорошим другом, а вы ребята его знаете, он жил в Саракташе напротив вокзала, и я с ним дружил.
В Актюбинск одновременно нас доставили 102 человека, жили две недели, ожидая очереди, из этого количества было призвано в армию только два человека, а остальных распустили, мне было дано ограничение: годен в нестроевую роту во время войны.
С прибытием домой, так была рада моему возвращению Дуся и так была рада Нюра! Анну Викторовну мы устроили уборщицей в магазин через знакомого Манухина Николая.
Во время зимы я начал готовиться: купил лес, заказал косяки, рамы, двери и наметили в 1928 году построить землянку.
В мае месяце 1928 года я перешёл на квартиру к крёстному, строиться пришлось одному, Дуся была беременна и до работы её допускать было нельзя, работа тяжёлая, а она была жадная на работу, боялся надорвётся и оставит мне ребёнка.
Из Чеботарёва мне, за 150 километров, в Мартук привезли матку за 3 рубля, вот какие были дорогие деньги, а водка была в то время дорогая, пшеничная – 1 рубль 43 копейки бутылка.
Купил я 2000 штук самана с доставкой к поместью, уплатил 23 рубля и весь лесоматериал был готов.
17 июня 1928 года народилась Нина, а через несколько дней родилась Манька, дочь моего крёстного и в его хате повесили две люльки, и как толко одна заорёт, тут же орёт и другая, тогда крёстный зажимал уши и бежал во двор, а я за ним и вот мы мирились, никогда не скандалили.
Тётя Паша и Дуся поправились и одна из них ходила на заработки, делать кизяк, вторая, оставалась с двумя девками и кормила обеих грудью, а заработанные деньги делились пополам.
В пятницу ко мне подошёл староста, Алексей Иванович Зайцев (бригадир) и спрашивает: «Слышал, строить землянку хочешь, завтра, в субботу не приходи, в воскресенье – выходной, понедельник зачту за прошлые переработанные часы, за три дня можно сложить две землянки!»
Поместье было готово, место разбито, кирпичи сложены рядками, яма для глины подготовлена, я пришёл к крёстному, он мне сказал: «Время, дни позволяют, делать стены будешь сам, а я только покажу тебе, да чтобы и водочка была, у меня Паша скупая, денег на пол-бутылки не даёт!»
С вечера я лёг отдыхать в солому во дворе, в комнате ребятишки не давали спать, и я хоть бы на чуть-чуть заснул до утра! Стала заниматься заря, я встал, из колодезя накачал бочку, 40 вёдер воды, и свёз её на савраске к месту стройки. Крёстный, пожилой человек, не слышал как я качал воду, а когда я пришёл, он меня спросил: «А где лошадь?», я ответил: «Спутал», вот здесь мне крёстный сказал: «Вот когда приспичило тебе, дошло до   сознания, заботушка села тебе на плечи, вот теперь я понимаю, что ты хочешь жить в своём дому!»
Пошли мы к месту постройки и тут крёстный с огоньком накричал на меня: «Стоять пришёл? Начинай!», я не знал с чего начать,  он командует: «Бери кирпич, клади его вот так и по шнуру гони дальше!». Кирпич был рядом, первый ряд я прошёл быстро и начал заливать раствором, как закончил, крёстный сказал: «Правильно, вот так и продолжай!»
Идём третий ряд, а завтрака нет и не зовут нас, крёстный говорит: «Что же ты такой скупой, кормить не хочешь (шутит)? Я тоже захотел кушать, смотрю, в переулке показалась Дуся: в одной руке ребёнок, во второй ведро с продуктами, крёстный говорит: «Иди, встречай, а то на грех и упадёт, расшибётся. Повстречавшись с Дусей, взял ребёнка и спросил её: «А водка есть?», она ответила положительно. Крёстный помолился Богу, разостлал тряпку, из ведра в чашку вылил пельмени и начали кушать. Я выпил не более 100 граммов, а крёстный всё.
И, таким образом, за субботу мы сделали семь рядов, поставили дверные и оконные косяки и ушли на отдых. До чего я был рад, мне не хотелось оставлять стены, чертовски устал, но хотелось класть и класть!
На второй день работать было тяжелее, кирпич подавался тяжело, а глина ещё тяжелее. К обеду к стройке я пригласил соседа класть матку, приготовил литр водки, пришли муж с женой, сапожники, крёстный им объяснил обычаи и они сели к столу, выпили по две рюмашки и заговорили. И вот, хохлушка – на крышу, я и сосед начали подавать. Дело пошло быстро, сделали конёк обоим стенам и положили матку, пожелали этому дому доброго здоровья. Положили жерди на крышу, завальковали, наложили тонкие плетни, укрыли плетни соломой и закидали навозом. Осталось только мазать стены и верх. Переночевали и в понедельник мы перешли в свою хату, делать было нечего: поставили окна, навесили дверь, чтобы не было сквозняка.
Я приходил вечером с работы, натаскивал воды в кадушки, замешивал глину, а днём Дуся мазала стены и вот таким образом стены были вымазаны, затёрты и побелены. Вода была далеко, за ней нужно было ходить 150 метров. На второе воскресенье с помощью Алексея Ивановича и Анны Викторовны помазали крышу и потолок.

 

КАК ЖЕНИЛСЯ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ  

Мы ещё жили у крёстного, вот приходит Анна Викторовна и говорит: «Дуня, я с Алексеем зарегистрировалась в браке, Дуся моя остолбенела, заплакала, начала её корить: «Что тебя заставило, тебе шеснадцать лет, ты ещё ничего не знаешь!», затем начала говорить с Алексеем…

 

вкладыш-фото

 

 

 

вкладыш-фото-11

 

 

 

вкладыш0-фото