Expandmenu Shrunk


РАШИДА БАЙГИЛЬДИНА

SAM_36013

 

Рашида Суинсалевна Байгильдина родилась 3 марта 1954 года в селе Идельбаево Кувандыкского района.

Окончила Оренбургское педагогическое училище (1973), Всесоюзный юридический заочный институт (1982).

Работала учителем русского языка и литературы в школе села Краснощёково, учителем истории в Новосаринской основной школе. С 2009 года — научный сотрудник Музейно-выставочного центра города Кувандыка.

Печаталась в газетах: «Новый путь», «Другая газета в Кувандыке».

Памятные и забавные истории своей семьи Рашида Суинсалевна опубликовала в книге «Рассказы про Адель» (издательство «онтоПринт», Москва) в 2014 году.

 

 

 

 

РАССКАЗЫ ПРО АДЕЛЬ

ЖДАНКА

В одно из пребываний Адели в Саре случилась у нас пропажа коровы. То ли не успели встретить её из табуна, то ли хромала, и в табун не гоняли, и она свободно паслась и куда-то забрела, не помню. Стали её искать. На велосипеде Абдрахман объездил окрестности — не нашёл. Стали ездить на «Москвиче» уже по дальним окрестностям. А Адель ведь не оставишь одну дома. А у кого-то из соседей или у Магнии оставаться она не соглашалась. И вот дня два с утра до вечера она каталась с нами в машине. Пыль, жара, тряска по ухабам и буеракам — всё терпела и даже была весела. Сидели мы на заднем сиденье, я её развлекала ромашками-васильками, сказками — лишь бы не захныкала, не запросилась домой. Ездили по полям, заглядывали в овраги. посетили коровьи стойла в Покровке, в Мазове — нигде нет нашей Жданки. Я выходила из машины, звала-кричала на всю округу: «Жданка! Жданка!»
Адель высовывала голову из окошка машины и тоже усердно голосила: «Данка! Данка!»
Поиски оказались безрезультатными, убиты время, сожжён бензин, терпение наше было на исходе. Помню только, что мы с Абдрахманом были Аделечке благодарны, что она эти мотания-поиски перенесла героически.
А корова нашлась на третий день. Нам пришли сказали, что она пасётся на территории бывших складов Сельхозхимии. Три дня не доена, а молоко не пропало. Мы заподозрили, что была она где-то закрыта, а потом её всё-таки выпустили. Так ли, не так ли, но осталось это воспоминание: «Данка! Данка!» — о долготерпении Аделечки.

 

НА КАРТОШКЕ

Случаев или ситуаций, в которых проявилось умение маленькой Адели терпеть было немало. В нашем семейном клане они уже пересказывались не раз. Вот один из таких рассказов.
Жаркое лето. Пора прополки и окучивания картошки.
Картофельники СХТ (Сельхозтехники) располагались справа от территории мастерских и двора ремонтного предприятия «Саринское отделение «Сельхозтехники»". Само предприятие было в Кувандыке, ремонтировали трактора, автомобили и прочую сельскохозяйственную технику. Руководителем был Геннадий Константинович Сидоров. В основном, на его руководство пришлось то время, когда в саринской «Сельхозтехнике» работал Абдрахман. Собственно в Сару-то мы попали в 1975 году, можно сказать, сразу после женитьбы, потому, что Виталий Александрович Корабельщиков, который был управляющим СХТ в Саре, пригласил Абдрахмана на должность заведующего МТМ (машинно-тракторной мастерской). Прежний зав. МТМ Иван Иванович Колосовский уходил на пенсию. Поженились мы 14 июля 1975 г., так мы стали обустраиваться в Саре. Меня он перевёз 20 октября 1975 г., так мы стали саринцами на 34 года (в 2009 г. 3 июля переехали в Кувандык, спасибо нашему зятю!). Саринская СХТ ремонтировала машины любые, но специализировались на газиках и уазиках. В советское время на этих «внедорожниках» ездило всё начальство любого пошиба. Только самое высокое начальство — первые секретари райкома КПСС — ездило на «Волгах». Весь простой народ ходил, в основном, пешком или ездил на велосипедах и мотоциклах, редко у кого были легковые автомобили — «москвичи», «запорожцы», «победы». И уж совсем редкостью были «Жигули».
Это 1970-80-е годы ХХ века.
Раз ремонтировали машины начальства, естественно, саринская «Сельхозтехника» по тем временам была «блатным» местом. В том смысле, что с СХТ стремились дружить все начальники. Чтобы в случае чего побыстрее отремонтировать машину. Чтобы дали запчасти к машинам. Запчасти — страшнейший дефицит. Чтобы их привезти в СХТ в Сару, Абдрахман объездил по командировкам всё Поволжье. Ездил в Пермь, Пензу, Ульяновск и т.д. причём ездил с водителем на бортовой машине «ГАЗ-53″ или «ГАЗ-66″. Это такая тряска, что неудивительно получить радикулит.
«Сельхозтехника» была как бы отдельным государством в Саре. Своя территория, свой жилой фонд, свой клуб, детсад, была столовая, общежитие для ремонтников. Даже парк свой, состоящий, в основном, из клёнов и берёз. Деревья посадили первые работники «Сельхозтехники» году в 1933-ем. А СХТ образовано было как МТС (машинно-тракторная станция) в 1929 году в Новопокровке (год «великого перелома», т.е. переход к коллективизации — крестьян сгоняли в колхозы), а в 1930 г. МТС  перевели в Сару.
Что-то я сильно отвлеклась от Адели и прополки картошки.
Адели годика три или четыре, она у нас в Саре. Настало время окучить картошку. А это такое дело, что пропустить срок, значит, недополучить урожай. Год 1997-й или 1998-й, «Сельхозтехнике» уже пришёл каюк, она доживала свои последние-распоследние деньки. Абдрахман давно к тому времени работал в Дорстрое.
Взяла на картошник внучку с собой. А куда денешься? Взяла одеялко, игрушки, попить-поесть. Посадила Аделечку на одеялке под деревцем в тени. Сама чуть ли не бегом полю-окучиваю, тороплюсь, охота закончить. Жара. Аделечка сидела терпеливо, играла, смотрела, как я работаю. Я стараюсь её развлечь разговорами. Когда уж осталось совсем немного, рядов восемь-десять, она тихонько говорит: «Карсяйка, я домой хочу…» «Знаю, Аделечка, знаю, что ты устала. Потерпи ещё чуть-чуть, карсяйка закончит прополку и пойдём. Ну ещё чуть-чуть, чтоб у карсяйки гора с плеч…» — лихорадочно кручусь вокруг картофельных кустов, поглядывая на внучку. Осталось рядов пять-шесть, Аделечка виновато снова: «Карсяйка, я сильно домой хочу…» Я выпрямилась, бросила тяпку и говорю: «Да что я делаю, дура такая, мучаю ребёнка. Да пропади она пропадом, эта картошка чёртова! Пошли, Аделечка, сейчас придём домой, чай попьём с лепёшками». И так мне жалко стало мою терпеливую внучку. Картошку докончил уже Абдрахман.

 

Я НАУЧИЛАСЬ В ГРЯЗНОЙ ОДЕЖДЕ ХОДИТЬ…

Конечно, как любой маленький ребёнок, Адель пачкалась, но в целом она всегда была чистюля. Особенно по мере подрастания.
По этой причине постоянно переодевалась: чуть посадит пятнышко на шортики или футболку, тут же переоденется. А одежда вся светлая — чисто белые или жёлтенькие, розовенькие футболки, беленькие носочки.
Словом, бесконечная получалась стирка. Автомат-стиралки тогда не было. Когда поехали в Кувандык, я купила ей цветные пёстрые футболки, шорты, тёмные носочки, убедила Адель, что маленькое пятнышко на шортах — это не страшно, в деревне можно ходить и в таком виде.
И вот приехала Алия, Адель выбегает ей навстречу и радостно кричит на всю улицу: «Мама, мама, я научилась в грязной одежде ходить!» Долго мы смеялись над таким достижением.
А это уже ей было семь лет, когда Расима с Ринатом приехали к нам на Новый год вместе с Аделей. 31-го утром мы отправились в Идельбаево поздравить дедов с Новым годом, там Адель показала небольшой концерт — спела песню про Уфу, что-то станцевала. Конечно, была нарядная, в бархатном платье и в тонких белых колготках.
Вернулись в Сару, помылись в бане, торопимся накрыть стол — скоро Новый год. Надо успеть ещё нарядиться. Ринат и Абдрахман надели белые рубашки, тяпнули по рюмочке, сидят перед телевизором, мы с Расимой спешно накрываем стол, режем салат. Адель надевает свой наряд, и тут обнаруживается, что подошвы колготок грязные — испачкались в Идельбаеве… Что тут было! Через полчаса наступает Новый год, Адель не хочет никакие другие колготки, только эти белые-кружевные. Слёзы, истерика. Расима побежала в баню, простирнула колготки, стали утюгом сушить, думаем, как бы их не сжечь. Тут уж не до своих нарядов, причёсок — угодить бы ребёнку.
Конечно, колготки были только поводом для слёз, причина истиная в том, что Адель соскучилась по маме-папе. Кое-как успокоили, сели за стол, дали Адели лизнуть шампанского; по-честному, мы с Расимой надеялись, что ребёнок, наплакавшись, уснёт, но не тут-то было… Весь вечер Расима отплясывала с внучкой «Макарену» (была такая модная песня), Адель растанцевалась от глотка шампанского не на шутку, невозможно остановить. Расима мокрая, потная, молит: «Давай, Аделечка, посидим, концерт посмотрим!» «Нет, нянейка, ещё потанцуем!»
Гремит «Макарена», нянейка пляшет, карсяйка варит пельмени, мужики довольные перед телевизором. Когда Аделечка, наконец, сморилась и уснула, сели мы с Расимой за чай, приговаривая: и не так спляшешь, лишь бы внучка не плакала!
Ещё другой случай, когда Аделе было лет девять, связан с Идельбаевом.
Заехали в деревню по дороге из Кувандыка в Сару. Адель была в льняном светло-бежевом нарядном костюмчике — пиджачке и юбочке.
В Идельбаеве к летней кухне пристроено такое подобие открытой терраски — площадочка под навесом, посередине — ступени, с боков — застеклённые рамы. Адель присела под навесом, испачкала просто чуть-чуть юбочку, но так расстроилась, что не смогли её завести в кухню попить чай, покушать… Мамка-прабабушка долго вспоминала этот случай.

 

А УРНЫ НЕТ?

Стоим с Адель на окраине посёлка Новосаринский в ожидании, когда пригонят коров. Мальчишки развлекаются, чем могут: ездят на велосипедах, бегают, играют, через забор запрыгивают в бывший совхозный сад, рвут яблоки. Один из них угощает Адель яблоком. Внучка, вежливо поблагодарив за угощение, грызёт потихоньку яблоко. Закончив, в растерянности смотрит на меня: «Карсяйка, а куда огрызок деть? Я отвечаю: «Да брось на землю». Она опять: «А что, можно? А урны нет?» Тут уж я поняла, что правильно воспитанный ребёнок понимает: не следует бросать мусор куда попало. Пространно объясняю: «Да, конечно, мусорить нельзя. Но ведь яблочный огрызок — это пища. Твоё яблоко доедят муравьи,букашки-козявки. Им ведь тоже надо кушать. А урны нет, мы же в деревне…»

 

БОРЬКА! БОРЬКА!

Маленькая Адель попала вместе с нами и родителями на свадьбу Риты Абдулиной и Айрата Файзуллина (теперь с их старшей дочерью Элиной любит общаться наша Анита). Свадьба была поздней осенью, а когда летом внучка гостила у нас в Саре, разговор зашёл про Ритину свадьбу. Адель у меня спрашивает: «Карсяйка, а почему на свадьбе все люди кричат: «Борька! Борька! Кого они зовут?»
Крики «Горько! Горько!» ей послышались как «Борька».
Ещё она «гуляла» на свадьбе Оксаны Абдулиной и Ильдара Ахмерова. Уже без родителей, её пребывание в Саре совпало с Оксаниной свадьбой. Ездила с нами в Кувандык на регистрацию, с удовольствием танцевала в общем кругу на улице. Помню, что для угощения детей я набрала со своего огорода клубники, сложила её в большую пластмассовую банку из-под майонеза. Ребятишки, конечно, в момент очистили банку, её тут же кто-то из никольских баб, готовивших стол к свадьбе, приспособил для кухонных нужд: ссыпали в банку соль. Адель потихоньку переживала: как же мы теперь заберём свою баночку домой, ведь она занята…
В этом она мне показалась похожей на Анвар-эбийку (моя свекровь, для Адель — прабабушка, она умерла в 1990 году, то есть за четыре года до рождения Адели). Та тоже не любила «раскидываться» своим имуществом. К чужому зависти не питала, но своё — боже упаси «транжирить». Даже прохудившиеся резиновые сапоги не давала выкидывать, поднимала на чердак. Уже после её смерти мы с Абдрахманом очищали чердак, вывезли всё сберегаемое бабкой барахло на свалку. Не одна Анвар-эбийка была такая, всё её поколение, выросшее в нужде и в дефиците, болезненно относилось к тому, что молодёжь, на их взгляд, не ценит и не бережёт вещи…

 

С ГУСЯ ВОДА

Девчонки любили саринскую баньку, она у нас всегда была наготове (оставляли газ на «фитиле»). Каждый вечер перед сном намывались. Особенно нравился процесс ополаскивания: опрокинуть ковш воды и приговаривать: «С гуся вода — с Адели худоба!», «С гуся вода — с Адели худоба! и т.д. Перечислялась вся родня — родители, бабушки, дедушки, Рычковы, Салимовы, все поимённо. На каждое имя — ковш воды. Напоследок опрокидывался тазик — «со всех худоба!»

 

ТЕЛЁНОК

Телят содержали так: в советские времена пускали пастись свободно, вечером они возвращались, ведь хозяйки поили их обратом (перепущенным через сепаратор молоком). Если вдруг не возвращались, их разыскивали — вечером или на другой день — пригоняли домой.
Когда Серафимов (местный земельный олигарх, нынче он осуждён) завладел бывшей «Сельхозтехникой», то есть мастерскими, гаражами, комбайновым цехом и прилегающей территорией, выпускать телят свободно пастись стало невозможно. На месте наших картошников (картофельных огородов) рабочие Серафимова развели огороды. Если телята туда забредали, их «арестовывали». Вокруг были серафимовские поля, если туда забредала бродячая скотина, были случаи — серафимовская охрана её просто отстреливала. Так на нас наступал «дикий капитализм». Пришлось «перестраиваться» — закупили длинные верёвки (почти канаты), стали телят отводить в места, где была мало-мальская трава, вбивали в землю штырь-кол, привязывали телёнка на длинной (от семи метров и более) верёвке. Тем, кто жил на крайних (Западной, Школьной) улицах, было проще вывести за околицу и привязать телёнка. Наши дома расположены в центре Сельхозтехники, мест, удобных для выпаса телят, было мало. Привязывали вдоль заборов, возле сараев. И в парке, хотя там телёнок мог запутать верёвку об кусты и деревья. Каждый вечер вели на верёвке домой в сарай. Маета, одним словом…
Наш телёнок и кудашевский были в то лето привязаны недалеко друг от друга в центре парка, где была открытая площадка. В прежние времена это была волейбольная площадка.
И вот однажды Магния пригласила меня и внучек в гости. Кудашевы жили от нас через три дома в переулке, перпендикулярном нашей Молодёжной улице. Вернее, их улица — продолжение нашей, только резко поворачивала под прямым углом. Парк располагался в центре нашего курмыша.
Я решила по пути к Магнии напоить телёнка обратом, так как было жарко, привязанному телёнку негде напиться. Велела девчонкам пока идти до Кудашевых, а сама направилась с ведром в парк. Девчонки — Адель и Анита — увязались за мной, посмотреть телёнка, прогуляться по парку. А у Кудашевых в то лето телёнок был какой-то ненормальный. Как увидит хозяйку, мчится во весь опор, чуть ли не сбивая с ног.
Зашли мы в парк, направились к своему телёнку. И вижу, что кудашевский телёнок, который спокойно лежал, поднялся на ноги. Говорю девчатам: «Не ходите за мной, идите сразу к Магнии!»
Они не поняли, бегут ко мне. Телёнок кудашевский тоже рванул ко мне, увидя ведро. Адель с Анитой уже возле меня, телёнок мчится во весь дух к нам. Тихо, чтоб не поняла Анита, глядя Аните в глаза, быстро говорю: «Адель, соберись, спасаем Аниту! Только не закричи, не напугай её!»
Потому что вижу, что верёвка, которой привязан ненормальный кудашевский телёнок захлестнёт нас, а Аните перехлестнёт шею. Мы с Адель быстренько стали с двух сторон, заслонили Аниту вовремя. Верёвка перехлестнула Адель по животу (она была в топике, пупок голый), мне по спине и по рукам, которыми я, бросив подальше ведро, старалась закрыть Аниту.
Только отогнав пинками телёнка, выпутавшись из верёвки, я почувствовала, как стали ватными ноги, еле дошла до Магнии. Нас с Аделей била дрожь. Анита же ничего не успела понять.
Сразу не почувствовали, а потом разглядели: у Адель на животе содрана кожа, у меня на запястьях раны, как ожоги, на спине синяк.
И — чувство огромной вины: а если бы не обошлось!..

 

РАНЫ И ШРАМЫ

В то описываемое лето  девчат в Москву отвозили на поезде Орск- Москва. Садились на вокзале в Медногорске, так как в Саре поезда дальнего следования уже не останавливались. Отвозил Дагей. Короткая стоянка, бежим с тяжёлыми сумками, набитыми мясом, банками, к нужному вагону, а вагон в конце поезда. Перрон кончается, бежим по щебёнке. Адель тянет свой чемодан на колёсиках, даже Анита хочет тащить свой розовый чемоданчик сама. Билеты брали, когда с внучками, в купе, а если без них — брали из экономии плацкарт.
Ух, сели, поехали. В поезде мы с девчонками обычно ехали весело — спали, загадки загадывали, Адель читала, мы с Анитой чем-нибудь развлекались, много смеялись.
Встретил на вокзале Аскар. Зашли домой, обнялись-поцеловались с Алёнкой.
И тут Адель начинает показывать маме «боевые раны».
- Смотри, мамочка, — показывает живот. — Это от верёвки кудашевского телёнка. Мы с карсяйкой спасали Аниту.
- А это, показывает ссадины на коленях, — я упала с велосипеда на первом грейдере, когда коровы стали убегать.
(Грейдер — насыпная дорога, которую пересекаешь, когда идёшь за коровами. Таких грейдеров по пути три.)
- А это… — продолжает Адель показывать ещё синяки, царапины, перечисляя, где и как она их получила.
Так мне стало неудобно перед дочерью и зятем, я и не предполагала, что Адель ведёт учёт своим «боевым ранам».
Собранные в кучу «боевые раны», конечно, впечатляли. И говорили, что деревенское детство — дело совсем непростое!