Expandmenu Shrunk


ТАТЬЯНА АСАБИНА

Изображение-070
Родилась в городе Оренбурге.
Закончила Оренбургский государственный педагогический университет, филологический факультет.
Работала в школе учителем русского языка и литературы, зав. библиографическим отделом научной библиотеки Оренбургской государственной медицинской академии. Ныне там же возглавляет Музей истории.
Член Союза писателей России с 2007 года.
Автор книг: «Женщина для Николая», «По умолчанию», «Людям милые», «Настоящая любовь», «Песня осеннего листа» и двух поэтических сборников: «Открыта чистая страница», «Буду ждать весну», детской книжки «Как бабушка была маленькой».

tatianaasabina@mail.ru

 

ИСЦЕЛЕНИЕ

Рассказ

Школа, где я училась все десять лет, была небольшой: в каждой параллели по два-три класса, не переполненных учениками, поэтому мы знали и тех, кто учился старше нас двумя-тремя классами, и тех, кто был младше нас. Ну а уж наши три параллельных класса — это была просто одна большая семья: мы знали, кто как в соседнем классе учится, кто ходит ещё в «музыкалку», кто занимается гимнастикой, а кто — балетом, знали и отличников, и хулиганов, и двоечников. Четыре года нас учили разные учителя, но мы всё равно были вместе: у нас была одна смена, классные комнаты были расположены рядом, мы ходили на одни утренники и сборы, нас всех вместе принимали в октябрята, потом — в пионеры. А в пятом классе, когда нас стали обучать учителя-предметники, они, эти учителя, тоже стали для нас точкой соприкосновения, так как, в основном, параллельные классы вели одни преподаватели по одним программам и планам.

Поэтому я ничуть не удивилась, когда ко мне, пятикласснице, пришла девочка из параллельного класса, чтобы узнать, что нам задали на дом. Девочку эту я знала. Просто знала. Знала, что учится Она очень слабо, живёт где-то недалеко от меня, знала её имя и то, что к этому имени неизменно добавляли эпитет «дурочка». В детстве всё определяется проще: получаешь «двойки» — дурочка, стоишь в стороне, боясь вступить в общую игру, — дурочка, смотришь с восхищением на то, что тебя удивляет, — дурочка! Это сейчас я могу точно сказать, что девочка та не была дурочкой, а была Она несчастным ребёнком. И ещё ей крупно не везло. Да, Она отставала в развитии, но больше всего страдала от этого сама, так как делала всё зависящее от неё, чтобы не отставать, и … отставала всё больше. Возможно, Она родилась в неблагополучной семье, возможно, даже в пьющей — так ей не повезло в первый раз, потому что её отставание, скорее всего, было заложено ещё в утробе матери. Не повезло и потом, когда никто не озаботился тем, что у неё что-то не получается или получается, но позже, чем у её сверстников. Не повезло и в школе: учителям легче было поставить ей «тройку» и перевести в следующий класс, чем стараться сделать так, чтобы Она усвоила хоть что-то. А ребята — те просто смеялись и прозвали дурочкой. Вот Она-то и постучалась в моё окно однажды в сентябрьских сумерках.

Это была рослая полная девочка. Фигура её напоминала бочонок: от плеч всё шире и шире, а к низу — опять уже. На лице, застывшем в какой-то странной полуулыбке, в которой слилось воедино непонимание, желание и невозможность понять (как у годовалых смышлёных детей) и просьба о снисхождении, особо выделялся, пожалуй, рот. Наверное, потому, что он всегда был приоткрыт, если Она молчала. Когда же говорила, то дефекты речи, казалось, возникали из-за крупных и пухлых её губ, которые то пришепётывали, то причмокивали — и, как ни старались, как ни метались, за речью не поспевали, поэтому не могли всю свою работу выполнить чётко. Впрочем, к ней надо было привыкнуть, и я, скажу, забегая вперёд, скоро привыкла — и уже не замечала ни шепелявости, ни её «каши во рту». Да, ещё были глаза. Голубые, не выражающие ничего, кроме мольбы о прощении. Они как бы говорили: «Да, я такая. Но вы простите меня, другой я быть не могу, простите!» А всё остальное в ней было неприметным: волосы, лицо, одежды — всё было серым, но не по цвету (на лице-то как раз чаще играл здоровый румянец во всю щёку), а по эмоциональной окраске, что ли. Всё в ней было тусклым, блёклым, безрадостным. Даже её розовощёкость не спасала положения, она, наоборот, диссонировала со всем своим окружением, подчёркивая одновременно и его безрадостность, и свою ненужность. Ни радости, ни печали, ни огорчения никогда не излучали её глаза. Она виновато улыбнулась:

- Что нам задали по ботанике?

Я ответила ей, Она ушла.

Я знала её и не знала. Я не знала о ней ничего, кроме того, о чём уже сказала. Я не знала, где Она живёт, кто её родители, есть ли у неё братья и сёстры, с кем Она дружит и дружит ли вообще. Если честно, то мне и не хотеклось ничего этого знать, вернее, не надо было. Это был не эгоизм. Просто у меня был свой мир, свои друзья и недруги, свои интересы. И не было в моём мире этой девочки. Она была в своём мире, неведомом мне. Точнее было бы сказать так: я знала о ней ровно столько, сколько надо было нам для нашего такого вот общения. Ведь и у взрослых людей есть лучший друг, есть просто друзья, есть приятели, есть люди, с которыми мы знакомы только едва. «Шапошное знакомство», — говорим мы, что означает, что мы лишь здороваемся. Вот и с ней мы были просто знакомыми. Не знаю, почему Она выбрала меня, чтобы ходить узнавать задания, которые Она почему-то с завидным постоянством не записывала. Конечно, такое может случиться с каждым, бывало и со мной, но редко, очень редко. С ней же это происходило часто. Вот Она и приходила в мой мир. И в моём мире нашлась для неё форточка. Не дверь, не окно, а именно форточка. В прямом и переносном смысле. Во дворе у нас прямо у ворот сидел на цепи злющий рыжий пёс. Я его очень боялась. Пёс был не наш — во дворе было два хозяина. Поэтому все приходящие к нам стучали в окна с улицы. Так делала и моя однокашница, а я выглядывала в форточку, выслушивала её просьбу и в ту же форточку выдавала ей нужную ей информацию. Она довольно шамкала полными губами — я догадывалась, что она меня благодарит, — и уходила куда-то вправо от моего дома. В школе мы кивали друг другу: «Привет», а потом Она приходила, чтобы в очередной раз постучать в моё окно. Это продолжалось годы. Явление это было настолько привычным и будничным, что я не заметила, после каких летних каникул Она не пришла. Скорее всего, после восьмого класса. Я жила, не думая о ней, не вспоминая её, как, наверное, и Она меня, ведь я ей больше была не нужна. Должно было пройти много лет, чтобы судьба свела нас вновь.

Я стояла на остановке автобуса с сослуживицей, болтая о чём-то весело и беззаботно, и вдруг мой взгляд выхватил из толпы её. Я узнала её сразу. Она стала крупнее и грузнее, да поблёкла голубизна её всё так же извиняющихся глаз. Лицом же Она мало изменилась, хоть и постарела. Выглядела Она старше своих лет. Рядом с ней стояла совсем ещё молодая женщина с такой же грузной фигурой и голубыми круглыми глазами. С первого взгляда было понятно, что это её дочь. Моя бывшая однокашница тоже увидела меня, взгляд её оживился, но в первый миг мы не поздоровались, а потом вдруг стало неудобно, и мы обе сделали вид, что не узнали друг друга. Она стала меня разглядывать, не стесняясь, так как я отвернулась и дала возможность сделать это. Я не комплексовала: платье я себе только что сшила — лёгкое, открытое, яркое, под него и туфли купила, стрижка, летняя сумочка через плечо, приятный загар. Я знала, что выгляжу неплохо, хотя ничего особенного на мне не было: всё просто, аккуратно, в духе времени. Я мельком взглянула на неё, Она отвернулась, явно не желая быть замеченной. И я опять ей уступила: решила сделать вид, что не вижу её. Мне показалось, что так будет лучше, чтобы не ставить её в неловкое положение, возможно, ей не хотелось быть узнанной. Она была в простеньком немодном платье и в стоптанных сандалиях. Скромно была одета и её дочь. Мы оказались в одном автобусе, и я всё время чувствовала на себе её взгляд, но стоило мне повернуть голову, Она пряталась за других пассажиров.

Эта встреча взволновала меня. Весь вечер мне хотелось вспомнить имя этой женщины. Как её зовут? Как-то просто, совсем просто. Лида?Нет. Зоя? Тоже нет. Галя? Валя? Как-то так. Валя — ближе всего. Да, наверное, Валя. «Валя-дурочка»? Нет, не клеилось. Не Валя, но как-то очень близко, похоже… Я так и не восстановила в памяти её имени.

В другой раз я увидела её, когда мы с мужем ехали в автобусе, где Она была кондуктором. Я шепнула мужу, чтобы он обратил внимание на неё, а когда вышли, рассказала ему, что мы учились с ней в параллельных классах. Муж не поверил.

- Ты что? Она же старая!

- Как и я! — кокетничая, отвечала я, ожидая похвалы в свой адрес.

И дождалась:

- Ну да! Ты рядом с ней — просто девочка!

Ещё одна возможность погордиться мне своим молодым видом представилась вскоре. Она стала торговать мороженым возле нашего гастронома. Теперь и мои взрослые дети знали, что эта пожилая женщина училась вместе с их молодой ещё мамой. Она мелькала в нашем районе с тем же самым постоянством, с которым когда-то приходила узнавать ко мне домашние задания. Я её видела то на базарчике, то в магазине, то на остановке. Мы по-прежнему не общались.

Вскоре я привыкла к этим встречам, как когда-то в детстве к её стуку в моё окно. Но теперь она не стучалась в мой мир, и я, уже не дёргаясь, проходила мимо. Теперь и форточки для неё в моей жизни не было. Я видела, что Она узнаёт меня, с удовольствием разглядывает, даже любуется мной, по-детски приоткрыв пухлый рот. Возможно, ей нравились эти встречи, как прикосновение к чему-то светлому, давнему, но сама она никогда не делала попыток заговорить со мной. Не делала таких попыток и я, оправдывая себя тем, что делаю лучше для неё: ведь мы в разных мирах, и раз она отводит взгляд от моих глаз, не буду и я смущать её. Но я не могла не признаться самой себе, что прекрасно понимаю, что Она хочет, хочет со мною общаться, но никогда не сделает первая этого шага, потому, что Она не настолько глупа, чтобы непрошено вторгаться в чужой мир, тем более в мой. Ведь я была и, наверное, осталась для неё олицетворением другой, более благополучной жизни: отличница, общественница, в институте училась, книги умные читала, платья красивые носила! Может быть, я была её несбывшейся мечтой о лучшей жизни, но эта мечта всякий раз проходила мимо, якобы не узнавая её.

Для того, чтобы заговорить друг с другом, нам нужно было опять найти точку соприкосновения, но она не могла её найти — слишком далека я была от неё, а я могла, но не хотела. Да кто Она такая, что я так много думаю о ней? Что мне с ней детей крестить? Да я, если честно, и имя-то её вспомнить не могу.

А потом в наш дом пришла беда. Умерла моя мама. Не успела я оправиться от горя, парализовало тётю, проживавшую с нами. Состояние её здоровья ухудшалось с каждым днём, а участковый врач не столько лечила, сколько сетовала на преклонный возраст пациентки и стращала меня своими прогнозами. Я была в панике. А тут ещё в городе разбушевался какой-то особо свирепый грипп, дающий всякие осложнения, он-то и свалил моего мужа — единственную мою поддержку и опору в то время. На мужа было страшно смотреть: зарываясь в подушку, он стонал от боли. А когда затих, я видела, как из внешнего угла глаза к уху сползли слезинки.

- Ты плачешь? — шёпотом спросила я.

У него не было сил ответить, он только едва качнул головой: нет.

- А слёзы? — от растерянности я не знала, как проявить заботу.

Он ответил одними губами, не открывая глаз:

- Голова раскалывается.

Паника моя возросла: вдруг это вовсе не грипп, а какой-нибудь менингит под грипп маскируется? Врач, уходя, как всегда, оставила целую стопку рецептов для моих больных. Я собралась в аптеку, видя теперь в ней одной спасение моих родных, а значит, и меня.

Погода была промозглая: конец февраля. Ветер пронизывал насквозь серые мглистые дни, которые как бы ленились даже настать по-настоящему: так, вроде, чуть рассветёт, но не до конца, а немного погодя эти дневные сумерки опять переходят в ночь.

А тут ещё шуба — кооператорский обман — не прослужила и трёх лет, разлезлась по швам, пришлось надеть старенькое пальтецо, а для тепла повязать пуховую шаль. Если к этому добавить распухшее от слёз лицо — видок ещё тот! Увидев подъезжающий к остановке автобус, я побежала, боясь не успеть до закрытия аптеки. Влетела в него в последний миг и в изнеможении опустилась на свободное место, перевела дух и, подняв глаза, увидела, что прямо передо мной на сидении, обращённом ко мне лицом, сидит Она.

- Здравствуй, Оля! — сказала я.

И имя откуда-то пришло, всплыло само собой. Ну, конечно, Оля! Как я могла его раньше не вспомнить?

- Здравствуй, — ответила мне Оля и тоже назвала меня по имени, — у тебя что-то случилось?

- Да, — я коротко поведала ей о своих бедах.

Она слушала меня с сочувствием. Потом был обычный разговор двух давно не видевшихся знакомых людей: где ты? Как? Муж? Дети? Я — ей, она — мне. Чтобы не говорить громко, мы приблизились друг к другу, наклонившись вперёд с противоположных сидений. А когда на её вопрос о моей маме я сообщила ей тяжёлую для меня весть, то увидела, как она отшатнулась от неё, как от удара, а в выцветших голубых глазах была самая настоящая боль.

Мне пора было выходить. Она накрыла своей большой тёплой рукой мой нервно сжатый кулачок и сказала:

- Не плачь! Всё наладится. Всё пройдёт, вот увидишь, всё у тебя будет хорошо. Не переживай так!

Как далёкая, но хорошо знакомая песня из детства звучал для меня её голос, старательно убаюкивая во мне боль, и ему это удавалось. Оказывается, шепелявость может быть такой приятной!

Мы попрощались. Автобус увёз её дальше, я побежала в аптеку. Вдруг во мне открылось второе дыхание: безысходность отступила, плечи, уставшие быть согнутыми, распрямились. В висках стучало: всё будет хорошо, всё будет хорошо. И почему-то вдруг поверилось в это. Как будто гора с плеч свалилась после встречи с Олей. Хорошо, что мы поговорили, хорошо, что я сказала: «Здравствуй, Оля!» Мне вдруг стало легче, в душе что-то возвысилось, просветлело.

Это потом уже, много позже, когда и муж поправился, и тётю мы сумели оттащить от края той бездны, которую нам предрекал участковый врач, даже обидевшись на нас за то, что мы эту бездну проигнорировали, это потом, вспоминая встречу с Олей в автобусе, я поняла, что сама излечилась в тот день от тяжёлого недуга, от смертного греха — гордыни, поэтому и самой сразу стало легче.

И ничем я не лучше Оли-дурочки, потому что никакая она не дурочка. Разное было дано нам, по-разному и спрашивалось. Это для Оли моя жизнь была красивой и лёгкой, но мне тоже хватало и трудностей и переживаний, не всегда приятных. Разные у нас дороги, да и сами мы очень разные. Во всём разные. Но перед Богом, перед Судьбой, перед горем, перед людьми, друг перед другом — мы равны. Я поняла это и излечилась.

А Олю с тех пор я больше не видела. Она как в воду канула. Я часто вспоминала её. Где она? Что с ней сталось? Куда она исчезла? А потом вдруг другой вопрос запал мне в душу: зачем она была, зачем приходила в мой мир? Ведь ничего просто так не бывает в нашей жизни. Возможно, миссия её была такая: открыть мне то, что я бы без неё понять не смогла, а не просто согреть на миг мою замёрзшую ладошку.

Она выполнила её и исчезла.

Где ты, Оля?

Спасибо тебе, Оля.

2001 г.